Он не проронил ни единого звука. Пальцы разжались сами собой. Дорогой немецкий циркуль с глухим металлическим стуком покатился по наклонной столешнице и со звоном рухнул на дощатый пол. Князь медленно опустился на скрипучий табурет, сгорбившись, словно ему на плечи внезапно свалилась чугунная отливка весом в полтонны.

Его обескураженный взгляд остановился где-то в районе собственных сапог. Смотрел он явно сквозь них, в пугающую бездну грядущих обязательств. Там, в далеком Таганроге, слег с жесточайшей горячкой Александр Первый. Информация бесповоротно устарела еще до того, как курьер покинул южный город. Я видел, как колоссальная масса ответственности ломает хребет молодого генерала, придавливая его к деревянному сиденью.

За эти двести сорок долгих часов на том конце страны могло произойти буквально всё что угодно. Монарх мог выздороветь, мог сойти в могилу, а южные полки — поднять мятеж. Мы оставались запертыми в собственной изоляции, слепыми и глухими в своей технологичной, но до обидного локальной песочнице. Вся наша сталь и гальваника пасовали перед грязной российской верстой.

Следующие несколько суток растянулись в бесконечную пыточную ленту. Резиденция замерла, парализованная противоречивыми, разъедающими психику слухами. Великий Князь бродил по дворцовым анфиладам бледной тенью, механически отвечая на угодливые поклоны придворных. В его запавших глазах поочередно вспыхивала отчаянная, детская надежда на крепкое здоровье старшего брата и тут же безжалостно гасла.

Он лучше многих сановников знал роковую тайну Константина, давно и добровольно отказавшегося от любых претензий на корону. Передача верховной власти в этой гигантской, бурлящей стране зависела сейчас исключительно от температуры тела одного человека на далеком побережье. Запасных вариантов больше не существовало. Николай метался между долгом присяги и леденящим ужасом грядущего престолонаследия, стараясь не показывать двору свою уязвимость.

Я намертво прописался в секретной каморке при пульте телеграфного аппарата, насквозь пропитавшись кислым запахом пролитого электролита. Сон исчез из моего распорядка как досадная помеха. Я заливал в себя литры ядреного черного кофе, до рези в покрасневших глазах всматриваясь в дергающуюся магнитную стрелку. Мои измотанные унтер-офицеры непрерывно отправляли запросы на южные перевалочные узлы, стараясь выудить хоть крупицу свежих данных.

Аппарат приносил лишь разочарование. Реле мерно и равнодушно выщелкивало рутинные армейские доклады о запасах фуража, но ни единого обрывка вестей о здоровье государя. Мы пожирали сами себя томительным, сводящим с ума неведением.

Во время одного из таких бесконечных ночных дежурств Николай спустился ко мне. Он выглядел откровенно скверно. Тени залегли под его глазами пугающими сизыми провалами, воротник домашнего сюртука был расстегнут. Мы сидели в вязком полумраке, освещаемые лишь криво оплывшей толстой свечой. Разговоры о мартеновских процессах и калибрах нарезных стволов окончательно потеряли всякий смысл на фоне надвигающегося государственного кризиса.

— Вы до зубного скрежета боитесь надеть эту проклятую шапку Мономаха, — произнес я предельно ровно, сидя на рассохшемся стуле. В руках я вертел пустую кофейную чашку, изучая фарфоровый узор. — Но давайте включим банальную логику, Ваше Высочество. Осознайте масштаб проблемы.

Я подался вперед, упираясь локтями в стол, и посмотрел ему прямо в глаза.

— Если вы сейчас дрогнете и отступите на полшага назад, кто подберет брошенные вожжи? Наш дорогой Аракчеев с его маниакальной страстью к муштре и фрунту? Или обожаемый дипломат Нессельроде, который с радостью сдаст империю в аренду ради красивой реляции на французском? Они сожрут эту страну с потрохами, обглодают кости и даже не поперхнутся.

Николай долго молчал, переваривая жестокую правду. Расплавленный воск с тихим шипением стек на потемневшее дерево верстака.

— Знаешь, Макс… дело не в самом страхе перед короной или властью, — Князь произнес глухо, надтреснуто, его голос был лишен привычного командирского металла. Заточенное лезвие вдруг показало свою скрытую хрупкость.

Он устало потер виски кончиками длинных пальцев.

— Я очень боюсь осознать, что катастрофически не справлюсь с этой машиной. Что однажды проснусь холодной зимой и пойму с ужасом: все наши с тобой станки, проложенные провода и конвертерная сталь — лишь нелепые забавы. Игрушки глупого мальчишки, который по дурости влез в императорские сапоги и решил поиграть в вершителя судеб.

Я раздраженно с грохотом поставил чашку на стол. Чашка жалобно звякнула.

— Хватит нести откровенную чушь, Николай Павлович. Снимите уже с себя этот комплекс самозванца. Мальчишка, способный с нулевого цикла запустить литье новейшей стали, сломав сопротивление тупых канцеляристов, не существует в природе. Юнцы не командуют инженерными армиями.

Я добавил в голос максимум циничного сарказма, чтобы пробить его броню уныния.

— И уж точно сопливые пацаны не способны раз за разом скручивать в бараний рог таких матерых придворных хищников, какими являются временщик и канцлер. Вы давно сформировались как умный и расчетливый государственный деятель. У вас просто мозг пока отказывается свыкнуться с этим колючим и неудобным словом.

Первое декабря ворвалось в Петербург пронизывающим, стылым ветром со стороны залива. Я сидел над схемами модернизации наших капризных кислотных батарей, пытаясь отвлечься от дурных мыслей. Громкий скрип дверных петель заставил меня судорожно дернуться. На часах было ровно пять утра. Стоящая снаружи охрана почему-то не издала ни единого уставного звука, пропуская визитера.

Николай шагнул через порог совершенно бесшумно. Он был в небрежно наброшенном плаще прямо поверх ночной рубашки. Волосы растрепались, а в застывших зрачках читалось выражение человека, только что заглянувшего по ту сторону привычной жизни и увидевшего там бездну. Тонкие губы плотно, упрямо сжаты, скулы превратились в твердые гранитные выступы. Я медленно поднялся навстречу, физически ощущая, как старый, понятный мир трещит по швам.

Князь посмотрел на меня. В этом прямом, немигающем взгляде больше не оставалось сомнений и подростковых метаний или жалких поисков спасительного совета. Передо мной стоял самодержец.

— Всё, — глухо произнес он одно-единственное слово, разорвавшее тишину лаборатории страшнее любого артиллерийского залпа.

Власть в России внезапно растворилась в туманном воздухе декабря. Государственная машина, привыкшая скрипеть шестеренками под ударами монаршего кнута, замерла в параличе. Эти две недели отпечатались в моей памяти как изматывающий, лихорадочный бред, где каждый звук за окном казался началом конца. Николай отказывался от престола в пользу Константина, сидящего в Варшаве. Константин слал депеши с отречением в пользу Николая. Два брата играли короной огромной империи словно перекидывали друг другу раскаленный добела кусок угля, опасаясь обжечь пальцы.

Столица мгновенно превратилась в гигантскую переполненную пороховую бочку, где фитилем служил любой неосторожный слух. Аристократия замерла по своим особнякам, прислушиваясь к скрипу половиц и шагам курьеров. На улицах исчезли праздно гуляющие зеваки. Офицеры гвардии собирались по трактирам, понизив голоса до еле слышного шепота, и эта подозрительная скрытность нервировала сильнее открытых угроз. Я физически ощущал, как натягивается пружина общественного напряжения, грозя вырваться из каретки и разнести половину Петербурга.

Первым делом я бросился спасать нашу нервную систему — телеграфную сеть. Мы ввели режим круглосуточной осады. Операторы в ижорской мастерской и петербургских тайных узлах работали в три смены, не отходя от аппаратов. Я лично инспектировал каждый медный контакт, ругаясь с поставщиками кислоты для гальванических батарей до хрипоты в горле. Свинцовые пластины чистили с маниакальной тщательностью, чтобы сигнал пробивал сырой зимний воздух без малейших задержек.