Она повернула голову в мою сторону и посмотрела мне прямо в лицо.

— Но вы сделали невозможное. Вы взяли запуганного и одинокого мальчика, которого все считали неудачником, и сделали из него мужчину. Мужчину, которым я горжусь.

У меня перехватило дыхание.

— Николай стал сильным. Умным. Жестким. Может быть, даже слишком жестким. Но он выжил. И в этом ваша заслуга.

Она помолчала.

— Я вам обязана, герр фон Шталь. А Романовы умеют быть благодарными.

Она чуть наклонилась вперед, и в её глазах мелькнула вспышка, от которой мне стало по-настоящему душно.

— Но запомните одно. Если вы, вольно или невольно, причините ему вред… Если вы втянете его в авантюру, которая будет стоить ему чести или головы… Я уничтожу вас. Я сотру вас в порошок так, что даже Бог не найдет ваших останков. Вы меня поняли?

— Сука… — пронеслось в голове, но вслух я ответил, — Предельно ясно, Ваше Величество. Моя жизнь принадлежит Великому Князю.

— Идите. И берегите его.

Я вышел из дворца на ватных ногах. Морозный воздух обжег легкие, но мне казалось, что дыхания не хватает.

В мастерской я нашел графин с водой и выпил три стакана залпом. Руки дрожали.

Кузьма, возившийся с новым замком, покосился на меня.

— Чё, барыня строгая?

— Строгая, Кузьма. Людоед в чепчике.

— Ничё, — философски заметил мастер. — Вот у моей тещи рука тяжелее была. Как сковородкой приложит — неделю искры из глаз. А тут — слова одни.

Я нервно рассмеялся. Если бы он знал, что слова императрицы весят больше, чем все чугунные сковородки Тулы…

Лето 1817 года принесло свадьбу.

Николай женился. Принцесса Шарлотта Прусская, ставшая Александрой Федоровной.

Хрупкая, воздушная, с огромными глазами. «Белая роза», как называли её поэты.

Я видел, как они смотрят друг на друга. Там была не только династическая политика. Там была искра. Настоящая.

Но для меня это значило одно — отдаление.

Николай теперь был главой семьи. У него появлялся свой мир, куда мне, «техническому придатку», вход был ограничен этикетом. Вечера в лаборатории становились реже. Разговоры — короче.

Мы сидели в пустой мастерской за день до венчания. Николай крутил в руках прототип нового капсюля.

— Завтра всё изменится, Макс.

— Это жизнь, Ваше Высочество. У вас будет семья. Дети. Это главное.

— А ты? — он посмотрел на меня с тревогой. — Ты не чувствуешь себя… брошенным?

— Я? — я усмехнулся, стараясь, чтобы это выглядело весело. — Бросьте. У меня есть станки, чертежи и этот капризный капсюль. Мне некогда скучать.

— Ты врешь. Я же вижу.

Он положил руку мне на плечо.

— Ты не просто советник, Макс. Ты был моим единственным другом, когда весь мир был против меня. И ты им останешься. Жена — это жена. А ты — это ты.

— Спасибо.

Это было странное чувство. Смесь ревности и облегчения. Птенец вылетел из гнезда. Но он обещал возвращаться.

Свадьба была грандиозной. Золото, парча, пушечная пальба и ликование толпы.

Я стоял в дальнем углу большой церкви Зимнего Дворца, за спинами раззолоченных адъютантов и смотрел, как Николай ведет Шарлотту к алтарю.

Высокий, статный и уверенный в себе. Не тот сутулый подросток, которого я вытаскивал из депрессии семь лет назад. Он знал себе цену. Он знал, что он — опора трона. И в этом была доля моей работы. Моего «патча».

На приеме в Зимнем ко мне подошел человек.

Невзрачный, в штатском сюртуке, но с повадками военного. Лицо умное и цепкое.

— Герр фон Шталь? — голос был тихим и чрезмерно вежливым.

— Имею честь.

— Позвольте представиться. Александр… скажем так, добрый знакомый Никиты Муравьева.

У меня внутри сработала сирена. Никита Муравьев. Один из лидеров будущего Северного общества. Автор конституции.

— Очень приятно. Чем обязан?

— Наслышаны о ваших талантах, герр фон Шталь. О вашем… прогрессивном мышлении. Говорят, вы умеете видеть будущее лучше многих.

Он взял бокал шампанского с подноса.

— Скажите, как инженер… не находите ли вы, что конструкция нашей государственной машины несколько… устарела? Что ей требуется капитальный ремонт?

Прощупывают. Ищут союзников там, где есть мозги и прямой доступ к Романовым.

Я посмотрел ему в глаза.

— Знаете, сударь, я инженер. Я знаю, что капитальный ремонт часто требует остановки машины. А если остановить такой маховик, как Россия… инерция может разнести цех.

— А если не остановить — маховик слетит с оси и убьет всех.

— Возможно. Но я предпочитаю смазку и замену деталей на ходу. Извините, меня ждут.

Я отошел, чувствуя взгляд в спину.

Они здесь. Они рядом. Умные и бесстрашные. И обреченные.

Ночью я не мог уснуть. Лежал в своей каморке, слушал, как гудит ветер в трубе.

До 1825 года оставалось восемь лет.

Я достал свою черную тетрадь и записал дрожащей рукой:

'Они уже здесь. Они еще не знают своего будущего — виселицы и каторги. Но я знаю. И я стою посередине. Между ними и Николаем. Между свободой, которая может обернуться хаосом, и порядком, который может стать тюрьмой.

Проклятый выбор инженера. У меня два чертежа. Один красивый, но непрочный. Другой надежный, но уродливый. И мне нужно построить мост, который не рухнет.

Господи, дай мне сил не ошибиться в расчетах'.

— Дуй! — заорал я. — Дуй, чтоб тебя черти драли!

Ефим налег на рычаг мехов, покраснев от натуги так, что казалось, сейчас лопнет. Воздух со свистом устремился в нижнюю форму глиняного тигля. Внутри утробно заурчало, словно разбуженный вулкан, и из горловины вырвался сноп ослепительных искр.

Я стоял в метре от этого импровизированного кратера, прикрывая лицо рукой в толстой кожаной рукавице. Жар бил такой, что брови потрескивали, а пот мгновенно испарялся со лба, оставляя соляную корку.

— Давление падает! — крикнул Чижов, не отрывая взгляда от самодельного манометра (трубка с подкрашенной водой, примотанная к стене проволокой).

— Ефим! — рявкнул Потап. — Навались, ирод!

Ефим замычал и повис на рычаге всем весом.

Внутри тигля происходило то, что в двадцать первом веке назвали бы «бессемеровским процессом». Или, точнее, моей жалкой пародией на него. Я помнил принцип: продуваешь воздух через расплавленный чугун — кислород окисляет углерод, температура растет, чугун превращается в сталь. Все просто. Как дважды два.

В теории.

На практике это был ад.

Тигель зловеще хрустнул. Тонкая трещина побежала по глиняному боку, светясь изнутри вишневым светом.

— Отойди! — я рванул Ефима за шиворот, отшвыривая его в сторону кучи песка.

В следующую секунду тигель лопнул.

Это не было взрывом в киношном смысле. Это был выплеск жидкого огня. Расплавленный металл, смешанный со шлаком, плеснул на земляной пол, шипя и разбрызгиваясь, как масло на раскаленной сковороде. Огненная лужа мгновенно потекла к ногам Чижова. Тот застыл соляным столбом, глядя на приближающуюся смерть.

Потап среагировал быстрее всех. Он подхватил ведро с песком и одним движением, широким, как у сеятеля, выплеснул содержимое перед ногами математика, создавая бруствер. Металл уперся в преграду, забурлил и начал остывать, превращаясь в уродливую серую лепешку.

В цеху повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего чугуна и тяжелым дыханием Ефима.

— Минус один, — констатировал я, вытирая сажу с лица. — Девятнадцатая попытка.

Чижов поправил очки, которые чудом удержались на носу. Руки у него дрожали.

— Согласно теории вероятности, — проговорил он скрипучим голосом, — рано или поздно мы должны либо получить сталь, либо сжечь этот сарай вместе с собой. Пока второй вариант лидирует.

— Глина дрянь, — мрачно резюмировал Потап, тыкая кочергой в осколки тигля. — Не держит жар. Чугун только начинает кипеть, а горшок уже плывет.

Я сел на перевернутый ящик. Ноги гудели. Три месяца. Три чертовых месяца мы бились лбом о стену. Я знал что нужно сделать, но абсолютно не помнил как именно это реализовать технически. Какая футеровка? Какой напор воздуха? Какая форма сопла?