В голове крутилась картинка из учебника: огромная груша конвертера, поворачивающаяся на цапфах. Но у меня не было ни груши, ни цапф. У меня были ведра, глина и энтузиазм смертников.

— Нужна другая глина, — сказал Демидов, входя в цех. Он только что вернулся со склада, где проверял запасы угля. — Наша местная слишком жирная. При нагреве дает усадку и трескается.

Он подошел к луже металла, присел на корточки и потрогал остывающий край прутиком.

— Опять пережог. Это даже не чугун, это губка какая-то.

— Я напишу на Урал, — Демидов выпрямился. — В Нижнем Тагиле есть месторождение огнеупора. Дед рассказывал, они там печи клали, которые по десять лет стояли без ремонта.

— До Урала — как до Луны, — буркнул я. — Пока привезут, мы тут состаримся.

— Николай Павлович поможет, — уверенно сказал Демидов. — Фельдъегерской почтой. Пару пудов для пробы доставят за месяц.

Я посмотрел на него. Этот уральский медведь верил в успех больше, чем я сам.

— Хорошо. Пиши. А пока… Ефим, тащи новый тигель. Тот, что с добавлением шамота. Попробуем изменить угол дутья.

Следующий месяц слился в один бесконечный день у доменной печи. Мы спали урывками, прямо в цеху, на кучах ветоши. Ели то, что приносили мои помощники с харчевни, не разбирая вкуса.

Уральская глина пришла через двадцать четыре дня. Демидов сам замешивал раствор, колдуя над пропорциями, как алхимик. Новый тигель сох три дня на медленном огне. Он получился толстостенный, похожий на пузатый бочонок.

— Ну, с Богом, — перекрестился Потап.

Мы загрузили расплавленный чугун. Жидкий металл, светящийся оранжевым, тяжело булькнул на дно.

— Дутье! — скомандовал я.

Кузьма и Ефим налегли на рычаг улучшенных мехов. Теперь воздух шел не рывками, а постоянным потоком — мы приладили ресивер из старой винной бочки.

Гул нарастал. Пламя вырывалось из горловины ровным факелом. Минута, две, пять… Тигель держал.

— Углерод выгорает! — крикнул Демидов, глядя на цвет пламени через синее стекло (еще одно мое нововведение). — Цвет меняется! Был желтый, теперь белеет!

Сердце колотилось где-то в горле. Получится?

Но тут звук изменился. Вместо ровного гула послышалось хлюпанье.

— Шлак! — заорал Потап. — Выход забило!

Фурмы — отверстия для воздуха в дне — зашлаковались. Давление упало. Воздух перестал поступать в расплав.

— Качай сильнее! — орал я, пытаясь прочистить отверстие длинным железным прутом.

Бесполезно. Металл начал густеть прямо на глазах. Температура падала. Процесс остановился на полпути.

Мы вывернули тигель, вытряхивая содержимое. На пол упал бесформенный ком. Это было уже не хрупким чугуном, но еще не стало вязкой сталью. Какой-то промежуточный уродец. Ни то ни се.

Я в бешенстве пнул землю возле остывающей массы.

— Да что ж ты будешь делать! — выдохнул я, чувствуя, как отчаяние накатывает холодной волной. — Может, я всё выдумал? Может, там не воздух нужен? Может, пар? Или чистый кислород, которого у нас нет?

Кузьма, стоявший у мехов и вытиравший пот со лба, вдруг задумчиво произнес:

— Барин, а может, ему дышать нечем?

— Кому? — не понял я.

— Ну, железу этому. Мы ему снизу дуем, а оно тяжелое, давит. Дырки-то маленькие. Ему бы вдохнуть полной грудью…

Он подошел к тиглю, почесал затылок, а потом, словно решившись, схватил мехи.

— А ну, Ефимка, подсоби!

Они подтащили мехи прямо к горловине следующего, экспериментального тигля, который мы уже успели разогреть. Но вместо того чтобы дуть снизу, Кузьма направил сопло сверху, под углом, прямо в зеркало металла.

— Ты что творишь⁈ — крикнул Демидов. — Разбрызгаешь!

— Авось не разбрызгаю! Качай!

Ефим налег. Струя воздуха ударила в жидкий чугун. Брызги полетели во все стороны, мы шарахнулись, прикрываясь руками. Но Кузьма не отступил. Он держал сопло твердо, направляя струю так, чтобы она взбаламучивала металл, перемешивала его.

И тут началось светопреставление.

Из тигля ударил столб огня. Не искры, а ревущее белое пламя. Гул стоял такой, что закладывало уши. Чугун внутри закипел, забурлил, как суп в котле великана.

— Горит! — заорал Потап. — Углерод горит! Смотри, как полыхает!

Это было страшно и прекрасно одновременно. Мы стояли, завороженные этой дикой энергией. Пятнадцать минут ада. Двадцать.

Пламя начало опадать, меняя цвет с ослепительно-белого на голубоватый.

— Стоп! — скомандовал я, чувствуя интуитивно, что момент настал. Передержишь — металл окислится и превратится в труху.

Кузьма отбросил мехи. Мы осторожно наклонили тигель щипцами.

Тонкая, светящаяся струйка металла потекла в изложницу. Она была более подвижной, более «легкой», чем чугун. И цвет… чистый, солнечный цвет без примеси красного.

Когда слиток потемнел до малинового, я схватил его клещами и бросил на наковальню.

— Бей! — кивнул я Потапу.

Мастер размахнулся молотом. Удар.

Звон.

Чистый, высокий и долгий звон. Не глухой стук чугуна, не всхлип сырого железа. Песня клинка.

Слиток не раскололся. Он немного сплющился, приняв удар.

Потап побледнел. Он опустил молот, снял рукавицу и голой рукой, не чувствуя жара, провел над металлом.

— Сталь, — прошептал он. — Ей-богу, сталь. Зерно мелкое и плотное.

Я прислонился к стене и сполз на пол. Ноги больше не держали.

Мы сделали это. Мы обманули время.

Я написал Николаю записку всего из трех слов: «Срочно. Приезжайте сами».

Он был в Ижорском через два часа. В мундире, забрызганном грязью (гнал галопом), без свиты. Влетел в цех, оглядывая наш закопченный, похожий на преисподнюю угол.

Я молча протянул ему слиток. Он уже остыл, став серебристо-серым, с характерным синеватым отливом.

Николай взял его. Взвесил на руке. Провел пальцем по вмятине от молота.

— Это… то, о чем ты говорил?

— Сталь, Ваше Высочество. Литая сталь. Получена за двадцать пять минут из обычного чугуна. Без пудлингования, без тиглей и без недель работы.

Глаза Николая расширились.

— Двадцать пять минут? — переспросил он тихо. — Ты хочешь сказать, что мы можем лить пушки из стали? Как оловянных солдатиков?

— Пушки, рельсы, паровые котлы, броню для кораблей. Всё, что угодно. Мы можем залить сталью всю Европу, Ваше Высочество. У них такой технологии нет. И не будет еще лет сорок, если мы будем держать язык за зубами.

Он сжал слиток.

— Это оружие, — произнес он. — Это страшнее штуцеров, Макс. Это… хребет империи.

Он резко повернулся к нам. Мы стояли грязные, оборванные, с опаленными лицами — я, Потап, Демидов, Кузьма, Ефим и Чижов.

— С этого момента, — голос Николая звенел металлом, — этот цех не существует. Для всех вы проводите опыты по «улучшению артиллерийского литья». Ни слова никому. Даже женам. Особенно женам.

Он прошелся по цеху, пнув ногой кучу шлака.

— Демидов!

— Я, Ваше Высочество!

— Что нужно для масштабирования?

— Новый цех, — Демидов отвечал четко, по-военному. — Отдельный. С хорошей вентиляцией. Подача воздуха механическая, не ручная. И глина. Много уральской глины.

— Будет, — отрезал Николай. — Пишите список. Людей подберем надежных, из крепостных, чтобы не болтали. Охрану поставлю из своего полка.

Он снова посмотрел на слиток в своей руке.

— Бог мой… Сталь как вода.

Осень 1819 года превратилась в гонку. Мы переехали в дальний цех Ижорского завода, обнесенный высоким забором. Часовые стояли по периметру.

Демидов оказался гением металлургии. Я дал ему идею, но именно он превратил шальные эксперименты в технологию.

— Форма груши, Максим, — говорил он, чертя углем на стене. — Тигель плох. Нужно, чтобы металл сам перемешивался вихрем. И сопла не сверху, а снизу, но под углом.

Мы построили первый настоящий конвертер. Не глиняный горшок, а стальной кожух, футерованный изнутри кирпичом из той самой уральской глины. Он висел на цапфах, мог наклоняться, чтобы выливать металл.