Демидов, вернувшийся с Урала, смотрел на часы.

— Тридцать минут! Углерод выгорает как бумага!

Когда мы опрокинули конвертер, и в изложницу полилась ослепительная, жидкая, послушная сталь, в цеху никто не дышал.

Пятьдесят пудов. За час. Раньше на это ушла бы неделя работы целого кричного цеха.

— Вот теперь, — протер очки Чижов, — то, что надо.

Успех имеет запах. Он пахнет окалиной.

Но сталь, даже самая лучшая, имеет врага. Ржавчину.

Якоби, который после взрыва стал похож на монаха-схимника (шрамы на руках и лице он скрывал перчатками и высоким воротником), пришел ко мне с идеей.

— Мы золотим канделябры для графинь, Максим. Это пошло.

— Это приносит деньги, Борис.

— Это приносит деньги, но не пользу. Гальваника может больше. Цинк. Если покрыть сталь цинком…

Он положил на стол ржавый гвоздь и блестящий, сероватый болт.

— Этот лежал в соленой воде месяц. Этот — тоже.

Болт выглядел так, будто его только что выточили.

— Мы замкнули круг, — усмехнулся я. — Технология, которую мы продавали как ювелирную забаву, теперь будет защищать пушки. Делай, Борис. Мне нужны снаряды, которые могут лежать в сырых казематах годами.

Но шило в мешке не утаишь, особенно если это шило — пятиметровый столб огня по ночам.

Ижорский завод гудел слухами. Рабочие с соседних цехов шептались в кабаках.

«У Князя в закрытом цеху чертей варят». «Там металл как вода льется». «Аглицкую машину привезли, она сама железо кует».

— Секретность трещит, — доложил я Николаю. — В поселке уже знают, что мы делаем что-то необычное.

— Забор выше, — отрезал он. — И пропуска.

Мы ввели драконовские меры. В конвертерный цех — только по списку. Список подписывал лично Николай. Даже полковник, командир охраны, не имел права зайти внутрь во время плавки.

— Ты параноик, Макс, — говорил мне Якоби.

А через два дня к воротам подъехала карета без гербов. Из нее вышел человек в сером вицмундире, от вида которого у часовых колени подогнулись сами собой.

Граф Аракчеев.

Он не спрашивал разрешения. Он просто прошел.

Я встретил его у входа в цех. Он нюхал воздух, пропитанный серой и горячим металлом.

— Говорят, тут у вас солнце ночует, фон Шталь. Покажите.

Мы показали. Не плавку — процесс был слишком долгим. Мы показали результат.

На полигоне стояла чугунная плита толщиной в два дюйма. Рядом лежало обычное чугунное ядро — расколотое надвое. Плита была лишь поцарапана.

— Чугун об чугун, — пояснил я. — Хрупкое об хрупкое. Энергия уходит в разрушение снаряда.

Я кивнул Потапу. Тот зарядил нашу экспериментальную пушку.

Выстрел был сухим и резким.

В плите зияла дыра. Аккуратная, с рваными краями выгнутого металла. Стальной снаряд прошел насквозь и зарылся в земляной вал позади. Мы откопали его — он был горячим, слегка деформированным, но целым.

Аракчеев взял снаряд в руки. Он был тяжелым, теплым и страшным.

Граф побледнел. Его глаза, обычно водянистые, вдруг стали колючими.

— Сколько? — спросил он тихо.

— Что «сколько», ваше сиятельство?

— Сколько таких гостинцев вы можете печь в месяц?

— Если будет сырье и уголь… Тысячи.

Он аккуратно положил снаряд на стол, словно тот был хрустальным.

— Это меняет всё. Фортификацию. Флот. Тактику. Тысячи…

Он повернулся ко мне и впервые в жизни посмотрел на меня не как на надоедливую муху, а как на равного.

— Денег не дам, — сказал он по привычке, но тут же поправился. — Моих денег. Но Государю доложу немедленно. Это… государственное дело.

Доклад мы писали вдвоем с Николаем.

Это была не ода технологии. Это была бухгалтерская книга войны. Я знал, чем взять Александра. Не мощью — мощь пугает. Экономией.

«Перевооружение артиллерии литыми стальными орудиями позволит сократить парк пушек на треть за счет большей дальности и точности. Срок службы стального орудия — в пять раз выше бронзового. Стоимость производства конвертерным способом — в десять раз ниже дедовского метода», — диктовал я, а Николай записывал своим летящим почерком.

— Ты уверен насчет десяти раз?

— Абсолютно, Ваше Высочество. Бронза — это медь и олово, они дорогие. А у нас — чугун и воздух. Воздух пока бесплатный.

Мы отправили доклад. И тишина.

Месяц молчания. Александр молился, путешествовал, слушал проповеди. Я уже начал грызть ногти, думая, что бумагу потеряли в канцелярии или использовали на растопку.

Резолюция пришла в виде короткой записки на полях нашего же доклада.

«Одобряю. Средств не жалеть. Секретность — абсолютная. Отвечаете головой».

Я смотрел на эти строки и чувствовал дежавю. Семь лет назад, в подвале, я получил похожий карт-бланш на штуцеры. История шла по спирали, только витки становились круче.

Средства пришли. И мы начали расширяться.

Тридцать новых рабочих. Потап отбирал их лично. Он сидел на табурете у ворот, как апостол Петр у рая, и смотрел на мужиков.

— Руки покажи, — бурчал он.

Мужик протягивал ладони.

— Мозоль от косы? Не пойдет. Нам слесаря нужны, а не пахари. Следующий.

— А ты чего щуришься? Зрачок бегает. Болтлив?

— Да ни в жисть, барин!

— Врешь. У тебя язык вперед мысли бежит. Нам немые нужны. Или умные. Следующий!

— А ты, детина, чего встал?

— В солдаты не взяли, ростом не вышел.

Потап хмыкнул.

— Ростом… В нашем деле, брат, не по росту берут, а по уму. Напильник держать умеешь?

— Умею.

— А молчать умеешь?

— Умею.

— Заходи.

Мы набрали команду. Тридцать «спартанцев» индустриальной эры. Им платили тройное жалованье, но и спрос был такой, что за лишнее слово в кабаке можно было уехать в Сибирь быстрее, чем допить кружку.

К весне мы отлили её.

Шестифунтовка. Полевая красавица.

Она была изящной. Тоньше бронзовых собратьев, без лишних «архитектурных излишеств» и вензелей на стволе. Чистая функция. Хищная серая сталь.

Мы тащили её на полигон ночью, под рогожей, словно украденное сокровище.

Утро выдалось туманным. Мишени терялись в дымке.

Николай был в нетерпении. Он ходил вокруг орудия, проверял прицел, гладил казенную часть.

— Заряжай! — скомандовал он.

Канониры загнали картуз с порохом. Двойной заряд. Для бронзы это была бы смерть — разорвало бы ствол к чертям. Для стали — тест.

— Пли!

Земля дрогнула. Звук выстрела был резким и хлестким, не таким гулким, как у бронзы. Сталь звенит иначе.

Мы смотрели в подзорные трубы. Там, вдалеке, взметнулся фонтан земли.

— Перелет! — крикнул наблюдатель. — Верста с гаком!

Верста. Для обычной полевой пушки — предел мечтаний.

— Еще раз! — глаза Николая горели. — Беглым!

Три выстрела подряд. Ствол нагрелся, от него шел пар в сыром воздухе. Но он держал. Ни трещин, ни раздутий.

Николай подошел к пушке. Он стянул белую лайковую перчатку и положил голую ладонь на горячий металл.

Я дернулся, хотел остановить — обожжется же! Но он не отдернул руку.

Он стоял, закрыв глаза, и чувствовал пульсацию тепла в металле.

— Теплая, — тихо сказал он. — Живая. Это наша пушка, Макс. Наша. Не купленная, не скопированная. Рожденная здесь.

Он повернулся ко мне, и я увидел на его лице выражение абсолютного счастья.

— Она изменит всё.

В сторонке, примостившись на лафете, сидел прапорщик Чижов с логарифмической линейкой. Он что-то бормотал, чертил кривые в блокноте.

— Что там, Чижов? — спросил я.

— Баллистика, господин старший механик, — он поправил очки. — У начальной скорости зависимость от давления газов… понимаете, это орудие позволяет стрелять по навесной траектории с такой точностью, что мы можем класть снаряд в печную трубу. Но нужны таблицы. Новые таблицы.

Я смотрел на него и понимал: артиллерия перестала быть искусством глазомера. Она стала наукой. Математикой смерти. В моей реальности это случилось в середине века, при Круппе и Армстронге. Мы опережали график на тридцать лет.