Но у любого успеха есть тень.

На следующий день Потап пришел ко мне злой, как черт.

— Поймал, — буркнул он, бросая на стол смятую кепку.

— Кого?

— Инженера бродячего. Пришел наниматься. Говорит, из Риги, немец, работу ищет. Бумаги в порядке, рекомендации…

— И что не так?

— Хватка, — Потап показал свои корявые пальцы. — Он напильник взял, чтобы пробу сделать. А держит его… по-голландски. Большой палец сверху, локоть прижат. Наши так не учат. И немцы так не учат. Так только на английских верфях работают.

Я похолодел.

— Где он?

— Вышвырнул. Сказал, мест нет. Он покрутился у забора, да и ушел. Но глаза у него… цепкие. Всё высматривал, где дым, какого цвета.

Я подошел к окну. Там, за забором, кипела обычная жизнь. Но я знал, что она уже не обычная.

— Они знают, Потап. Или догадываются.

Время тайн заканчивалось. Мы зажгли маяк, и на его свет начали слетаться мотыльки. И не только безобидные.

Европа скоро проснется. В Лондоне кто-то положит на стол доклад о «русской стали». И начнется гонка. Настоящая гонка, в которой нам придется бежать изо всех сил, просто чтобы оставаться на месте.

Но пока… пока у нас была фора. И шесть стальных фунтов аргумента.

К тысяча восемьсот двадцатому году маховик нашей тайной индустриальной революции раскрутился до пугающих скоростей. Двадцатичетырехлетний Николай из нескладного подростка окончательно превратился в монументального мужчину, чей профиль просился на чеканную монету. В его жизни переплелись два несовместимых мира. Днем он блистал на паркете бальных залов, оберегая молодую жену и качая на руках первенца Александра, а ночами пропадал в едком дыму наших ижорских цехов, стряхивая окалину с генеральских эполет.

Я наблюдал за ним с нарастающей тревогой. Его организм, казавшийся выкованным из стали, начал давать сбои под чудовищным давлением двух жизней. Кожа приобрела восковой, безжизненный оттенок, скулы заострились, обтянув лицо хищной маской. Каждое движение выдавало накопившуюся, непроходящую усталость.

Он стал спать урывками, по два-три часа, срываясь посреди ночи к чертежам или отчетам интендантского ведомства. Вчерашний энтузиазм сменился механической методичностью. Я видел, как в его глаза возвращается то самое выражение, которое встретило меня в день нашего знакомства в пыльной библиотеке. Остекленевший взгляд оловянного солдатика. Он снова возводил вокруг себя крепостную стену, прячась в броню равнодушия.

Причина этого надлома скрывалась далеко за пределами чертежных досок и интриг военного министерства. Она обитала в Зимнем дворце. Император Александр Первый, победитель Наполеона и спаситель Европы, все глубже уходил в густые дебри религиозного мистицизма. От дворцовой прислуги до нас докатывались обрывки его странных речей об очищении души и отказе от мирской суеты.

Слухи об отречении государя расползались по столице едким туманом. Николай, обладавший аналитическим умом, легко сложил уравнение из этих дворцовых шепотков. Бездетность Александра и возможный отказ следующего по старшинству брата делали его, младшего, главным претендентом на корону. Перспектива стать самодержцем огромной, бурлящей империи пугала его до онемения пальцев. Он понимал механику пушек, но оказался совершенно не готов к роли верховного арбитра человеческих судеб.

Нужно было срочно вытаскивать его из этой психологической ямы. Я бесцеремонно ввалился в его кабинет, смел в кучу безукоризненно ровные стопки бумаг и велел седлать лошадей. Мы помчались на полигон под моросящим весенним дождем. Физическая работа у орудия всегда действовала на него лучше любых уговоров. Мы вдвоем, распугав прислугу, таскали неподъемные снаряды, прочищали ствол банником, наводили и стреляли до звона в ушах.

Едкий запах сгоревшего пороха, теплый металл казенника под ладонями и оглушающий грохот выстрелов постепенно сделали свое дело. Напряжение, сковывавшее мышцы Николая, начало отпускать. Спустя три часа непрерывной пальбы из новейшей конвертерной пушки на его перепачканном сажей лице наконец-то промелькнула слабая, неуверенная улыбка.

Мы сидели на перевернутом лафете старого разбитого орудия. Холодный ветер пробирался под сукно мундиров, но мы не обращали на него внимания, согреваясь остывающим, крепко заваренным чаем из походной фляги. Николай долго смотрел на окутанные пороховым дымом мишени.

— Константин на престол не сядет, — произнес он вдруг спокойно, глядя куда-то сквозь изрытую снарядами землю. — Старший брат прислал письмо. Он намерен просить государя о полном и официальном исключении его из линии наследования. Это значит, что следующим буду я.

Я тщательно изобразил на лице крайнюю степень изумления, едва не поперхнувшись чаем. Внутри у меня всё сжалось в ледяной комок. Мое историческое знание вопило о надвигающейся катастрофе. Именно эта проклятая неопределенность, игра в прятки с престолонаследием, заставила гвардейские полки выйти на Сенатскую площадь морозным декабрьским утром. Механизм уже запущен, пружина сжимается.

Николай повернулся ко мне. В его прищуре не осталось ни капли былой юношеской наивности.

— Ты ведь всё знал заранее, признайся? — Он обвел рукой полигон, наши стальные орудия. — Ты готовишь меня к этому долгие годы. Штуцеры, логистика, конвертерная сталь, секретная лаборатория… Ты не инженера из меня лепишь, Макс. Ты целенаправленно куешь императора.

Вопрос ударил под дых своей обезоруживающей прямотой. Мальчик вырос и переиграл своего наставника на его же поле. Я крутил в руках жестяную кружку, подбирая правильные слова. Врать ему сейчас было бы фатальной ошибкой.

— Я делаю человека, способного управлять Россией как единой, невероятно сложной физической системой, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Страна не должна быть казармой, застрявшей в петровских временах. Вы обязаны понимать, как крутятся шестеренки экономики и армии. А будете ли вы при этом носить корону или мундир генерал-инспектора — решит судьба. Мое дело — дать вам в руки правильные инструменты.

Он обдумывал мой ответ несколько долгих минут, слушая крики ворон над пустошью. Затем медленно кивнул, принимая эту прагматичную правду.

— Допустим, — произнес он, поднимаясь с лафета и отряхивая брюки. — Тогда продолжай работу. Но учти одну вещь. Когда этот день настанет… пушек и крепкой брони мне будет мало. Мне понадобится связь. Моментальная, не зависящая от погоды и состояния дорог. Ты это как-то упоминал, что это возможно! Я должен знать, что происходит на окраинах государства раньше, чем вестовой успеет закинуть седло на лошадь.

Слова прозвучали не как фантазия энтузиаста, а как заказ. Я замер, осознав глубину его страха. В памяти Николая навсегда отпечатались жуткие дворцовые легенды о ночи убийства Павла Первого. Заговорщики действовали наверняка, пользуясь информационной изоляцией жертвы. Великий князь инстинктивно искал защиту от пугающей неизвестности, требуя технологии, опережающей время на десятки лет.

Перед отъездом с полигона Николай, уже вскочив в седло, на мгновение придержал поводья и наклонился ко мне.

— Знаешь, чего я боюсь больше, чем воспаленных французских маршалов? — Его слова перекрыли шум ветра. — Я боюсь неведения. Находиться в темноте, не подозревая, что прямо сейчас шепчут за твоей спиной умные, вежливые люди. Дай мне эти невидимые глаза и уши, Макс. Дай мне контроль над временем. Со всем остальным я справлюсь сам.

Он послал коня в галоп, оставив меня посреди развороченного поля. Я провожал взглядом его фигуру, вспоминая недавний светский раут и тех самых «умных, вежливых людей». Прямо сейчас, в душных петербургских гостиных, молодые офицеры яростно спорят о конституции, вычеркивают устаревшие параграфы из «Русской Правды» Пестеля и составляют списки временного правительства. Они планируют изменить ход истории, совершенно не догадываясь, что их главный оппонент уже инвестирует ресурсы в абсолютное оружие — контроль над информацией.