— О чем беседуете? — Спросил он, здороваясь с Михаилом Михайловичем.

— О том, что мы создаем монстра, — сказал я Николаю. — Вспомните Париж. Что с ним сейчас? Они голодают. Их гордость растоптана.

— Они это заслужили, — жестко ответил Николай.

— Ни один народ не заслуживает того, чтобы его загоняли в угол. Униженная нация — это пороховая бочка. Пройдет десять, двадцать лет… и они захотят реванша. И на этот раз это будет не благородная война маневров, а война на уничтожение.

Николай задумался.

— И что ты предлагаешь? Простить им долги?

— Дать им торговать. Не душить тарифами. Пусть они работают, а не точат ножи в подвалах. Победитель должен быть великодушен, иначе он растит своего будущего убийцу.

Но меня не услышали.

Вена и Лондон делили пирог, и крошки со стола Франции не полагались.

Александр на словах был за «Священный союз» монархов, за мир и братство во Христе. Но на деле Россия стала пугалом. Слишком сильная и огромная. Слишком эффективная.

Английские газеты уже рисовали карикатуры: русский медведь, накрывший лапой Европу. Дипломаты в Вене шептались по углам. Вчерашние союзники косились на наши полки с плохо скрываемым ужасом.

— Коалиция, — сказал я себе, сидя в мастерской и глядя на эти карикатуры. — Крымская война может начаться раньше. Гораздо раньше. Только вместо Севастополя целью будет вся наша новая промышленность.

На пороге появился Потап.

Наш тульский левша примчался из Тулы сам не свой. Влетел в мастерскую, едва не запнувшись о порог, и плюхнулся на стул, вытирая пот со лба.

— Беда, Максим, — выдохнул он. — Шпионы.

— Где?

— На заводе! Поймали одного. Вроде купец, по торговому делу приехал, а сам к мастеру нашему, Игнату, подкатывал. Золото сулил.

— За что?

— За секрет нарезки. И за состав свинца для пуль. Говорит, в Англии за такой рецепт дом дают и пенсию пожизненную.

Я почувствовал, как холодок пробежал по спине. Промышленный шпионаж. Добро пожаловать в новый век, господа. Секрет полишинеля перестал быть секретом. Англичане поняли, в чем сила русских, и решили не изобретать велосипед, а украсть его.

— Что с купцом? — спросил Николай, входя в к нам. Он услышал последние слова.

— А что с ним станется? — хмыкнул Потап. — Сдали жандармам. Но он, шельма, паспорт британский показал. Консул теперь шум поднимет.

— Пусть поднимает, — Николай подошел к окну. — Это война, господа. Тихая война. Они не могут победить нас на поле боя, так пытаются украсть наши мозги.

Он повернулся ко мне.

— Макс, мне нужен список.

— Какой список?

— Технологии. Всё, что нужно, чтобы мы оставались первыми. Не на год, не на два. На десять лет. Что ты говорил? Пароходы и железные дороги? Телеграф? Что там у тебя в голове ещё припрятано?

Я сел за стол и взял чистое перо.

Технологический рывок. Звучит красиво.

Я начал писать.

1. Паровой флот. Парус уходит. Нужны колесные пароходы, а лучше — винтовые.

2. Железные дороги. Связать Петербург, Москву и Урал. Логистика — это кровь войны и торговли.

3. Химия. Новые пороха. Удобрения.

4. Сталь. Не тигельная, поштучная, а массовая.

Я писал и чувствовал, как волосы встают дыбом. Я знал названия и понимал принципы. Бессемеровский процесс. Мартен. Винт Архимеда. Телеграф Морзе.

Но я не знал деталей.

Какая температура в конвертере Бессемера? Какой состав футеровки печи? Какой шаг резьбы у гребного винта эффективнее?

Моя память была похожа на библиотеку, где от книг остались только корешки с названиями. Я мог сказать что делать, но как именно — мне придется изобретать заново, методом тыка, ошибок и взрывов.

Мои знания иссякали. «Магия попаданца» заканчивалась. Дальше начиналась грязная и рутинная работа человека, который знает цель, но не видит дороги.

— Хватит на сегодня, — Николай положил руку мне на плечо.

Мы подошли к окну. Закатное солнце заливало Петербург расплавленным золотом. Шпиль Адмиралтейства горел, как свеча. Нева несла свои воды к заливу, спокойная и величественная, равнодушная к нашим страхам и амбициям.

Город был прекрасен. И он был наш. Не сожженный, не сданный, не разоренный.

— Что будет дальше, — тихо спросил Николай, глядя на крыши домов. — Что нужно делать, чтоб сохранить Россию?

Он повернулся ко мне.

— Теперь самая сложная часть, Ваше Высочество. Теперь вам нужно выиграть мир. Сделать так, чтобы победа не стала проклятием. Чтобы народ, который спас Европу, не остался рабом в собственной стране.

Он сжал подоконник.

— И это, боюсь, будет потяжелее, чем Бородино. Там враг был в синем мундире. А здесь враг — это наша собственная лень, жадность и глупость.

Я посмотрел на него и вдруг впервые за всё время почувствовал не тревогу, а спокойствие.

Он справится. Или мы погибнем, пытаясь.

— Выиграем, Ваше Высочество, — ответил я. — У нас просто нет другого выхода. Мы — инженеры. А инженеры не верят в безвыходные ситуации. Они строят мосты.

Солнце село, и над городом начали зажигаться первые звезды. Мирные звезды над могучей и прекрасной империей, которая стояла на перепутье веков.

Император Александр вернулся из Европы другим. Я помнил его триумфатором на белом коне, въезжающим в Париж под дождём из цветов. Тот Александр был живым, светящимся, земным полубогом. Нынешний Александр напоминал монаха, по ошибке надевшего мундир с эполетами.

Я наблюдал за ним во время приёма в Зимнем. Он стоял у окна, спиной к залу, полному блестящих мундиров и обнажённых плеч. На столе перед ним лежала стопка папок с красными ленточками — доклады министров, сметы, проекты. Но он смотрел сквозь стекло, на серую невскую воду. Рядом, на маленьком ломберном столике, лежала не карта империи, а Библия, заложенная бархатной тесьмой.

Баронесса Крюденер и её мистические проповеди сделали то, чего не смогли сделать сто батарей Наполеона — они оглушили царя. Он часами рассуждал о «христианском братстве народов», о священной миссии монархов и небесном Иерусалиме. Земной Иерусалим, с его грязными дорогами и казнокрадством, интересовал его всё меньше.

— Видишь Меттерниха? — шепнул мне Николай, кивнув в сторону австрийского посланника.

Канцлер Австрийской империи стоял в углу, сжимая бокал шампанского так, будто хотел его раздавить. Улыбка на его губах была приклеенной.

— Вижу, Ваше Высочество. Выглядит так, словно проглотил ежа, но этикет запрещает поморщиться.

— Ещё бы, — усмехнулся Николай. — Брат придумал «Священный Союз». Красивая идея: все монархи Европы братья во Христе. Только вот у Старшего Брата — миллион штыков и лучшая артиллерия в мире. Меттерних понимает, что в этом «братстве» Россия не равный партнёр, а гегемон. И ему от этого очень неуютно.

— Гегемония стоит дорого, — заметил я. — Надеюсь, мы выставим счёт за охрану европейского покоя.

Николай резко повернулся ко мне. В его девятнадцать лет он уже умел смотреть так, что хотелось выпрямить спину и втянуть живот.

— Мы выставим счёт, Макс. Но не золотом. Технологиями.

На следующий день я получил назначение. Никаких торжественных грамот. Просто приказ по военному ведомству: Великий Князь Николай Павлович назначался генерал-инспектором инженерных войск. А некий господин фон Шталь — техническим секретарём новообразованной «Комиссии по улучшению инженерного вооружения».

Звучало скучно. Канцелярская пыль, скрип перьев и зелёное сукно. Но для Николая слово «инженер» в титуле было не формальностью. Это была программа. Манифест.

Мы сидели в его новом кабинете в Михайловском замке. Просторная комната, на стенах которой, вместо портретов предков висели чертежи крепостей и схемы наших штуцеров.

— Секретарь — это для отвода глаз, — сказал Николай, расстилая карту промышленных округов. — Мне не нужно, чтобы ты переписывал бумажки. Мне нужно, чтобы ты был моими глазами на заводах. У нас карт-бланш, Макс. Или мы перестроим эту махину, или она заржавеет окончательно.