Я стоял в толпе у Казанского собора, прижатый чьим-то потным плечом к гранитной колонне, и смотрел на лица офицеров. Тех самых солдат, выполнивших тяжелую работу и вернувшихся из Парижа. Они шли как пророки, увидевшие землю обетованную.
— Vive l’Empereur Alexandre! — орал молодой корнет, размахивая кивером. У него на груди сиял новенький «Владимир» с мечами, а в глазах горел огонь, от которого мне становилось неуютно.
— Свобода! — подхватил другой, постарше, с перевязанной рукой. — Мы принесли Европе свободу, господа! Теперь пора и домой её принести!
Я поглубже натянул шляпу. Вот оно. То, чего я боялся больше всего.
Они видели Лувр, они пили кофе в Пале-Рояль, они читали французские газеты, где слово «Constitution» печаталось без стыда и страха. Они увидели, что можно жить иначе. Что крестьянин может владеть землей, а король — не быть наместником Бога, а служить закону.
Мы дали им победу. Мы дали им чувство собственного достоинства. А теперь они привезли эту гремучую смесь домой, в страну, где человека можно проиграть в карты вместе с борзыми щенками.
Вечером в мастерской было тихо. Шум праздника сюда почти не долетал, разве что далекие залпы фейерверков иногда озаряли темные углы разноцветными вспышками.
Николай сидел за столом, подперев голову рукой. Перед ним лежала карта. Не военная, с крестиками и кружочками. Обычная гражданская карта Российской Империи.
— Они кричат «Ура», — глухо сказал он, не поднимая головы. — А я смотрю на это… и мне страшно, Макс.
Я подошел и встал рядом.
— Чего вы боитесь, Ваше Высочество? Мы победили. Наполеон на Святой Елене изучает местные ветра. Европа у наших ног.
— Воевать было проще, — он ткнул пальцем в карту, где-то в районе Урала. — Там всё понятно. Враг — там, мы — здесь. Задача — выбить офицера. Результат — труп. А здесь?
Он обвел рукой карту.
— Победители возвращаются домой. Рекруты приходят в деревни. Они видели Париж, они гнали Великую Армию. И теперь староста скажет им: «Иди, Ваня, на барщину, барин велел»?
Я молчал. Он зрел в корень. Мы пропустили народ через горнило войны, сделали из крепостных граждан-солдат, а теперь хотели засунуть их обратно в средневековье.
— Экономика, — вдруг сказал я, меняя тему, чтобы не свалиться в опасную политику. — Давайте посчитаем, Николай.
— Что считать? — нахмурился он. — Казна пуста, наверное. Война денег стоит.
— А вот тут вы ошибаетесь.
Я достал из ящика стола папку, над которой корпел последние три ночи.
— Смотрите. Обычно война разоряет. Города сожжены, поля вытоптаны, заводы стоят. Но у нас? Москва цела. Смоленск пострадал, но уже отстраивается. Мы не кормили полумиллионную армию оккупантов два года. Мы разбили их быстро.
Я положил перед ним лист с расчетами.
— Военные расходы оказались втрое ниже прогноза Аракчеева. Мы сэкономили на фураже, на рекрутских наборах — потому что потери были минимальны. Мы сохранили рабочие руки.
Николай пробежал глазами по колонкам цифр.
— Ты хочешь сказать… у нас есть деньги?
— У нас есть профицит, Ваше Высочество. Невиданное дело для послевоенной державы. И главный вопрос сейчас — не где взять золото, а куда его деть, пока его не растащили интенданты и фавориты.
— Дороги, — вдруг сказал Николай. — У нас отвратительные дороги. Пока мы гнали француза, телеги вязли по ступицу. Нужны тракты.
— И заводы, — добавил я. — Тула работает на пределе. Нам нужен Урал. Нам нужны паровые машины.
Николай вдруг посмотрел на меня очень серьезно. Девятнадцать лет. Всего девятнадцать, а взгляд тяжелый, как у сфинкса.
— Макс, скажи мне. Мы сейчас самая сильная держава в Европе. Нас боятся в Лондоне и Вене. Так почему наш мужик живет хуже прусского бауэра? Почему у них дома каменные и черепица, а у нас курные избы и солома?
Вопрос ударил под дых. Легко говорить о «величии державы», сидя в теплом дворце. Трудно объяснить, почему победители живут в грязи.
— Потому что прусский бауэр работает на себя, — ответил я тихо. — А наш — на барина. Эффективность труда, Николай. Раб не заинтересован в результате. Он делает минимум, чтобы не побили.
— Крепостное право, — произнес он это слово, словно попробовал на вкус горькое лекарство. — Сперанский говорил об этом. Отец, говорят, хотел отменить, да побоялся дворянского бунта. То же самое и брат.
— Это уже не вопрос гуманизма, — я взял карандаш. — Это инженерная задача. Смотрите. У нас есть ресурс — люди. Этот ресурс используется с КПД паровоза Уатта — пять процентов. Остальное уходит в свисток, в барщину, в воровство управляющих. Если мы хотим рвануть вперед, нам нужно поднять КПД хотя бы до двадцати.
— А как же дворяне? — усмехнулся он. — Они же нас сожрут. Как отца.
— А мы их купим. Или напугаем. У нас есть армия, Николай. Армия, которая боготворит вас и ваши штуцеры. Армия, которая состоит из тех самых мужиков.
В дверь деликатно поскреблись. Аграфена Петровна. Она вошла бочком, стараясь не шуметь, и поставила на край стола поднос с чаем. Вид у нее был загадочный.
— Максимка, — зашептала она, косясь на Николая, который снова углубился в карту. — Тут такое бают… Матвей-то Иванович, Ламздорф наш, совсем умом тронулся на радостях.
— Что, опять кого-то выпорол?
— Если бы. Книжку пишет! Мемуары!
Николай фыркнул, не отрываясь от бумаги.
— И что там? «Наука пороть»? Или «Искусство линейки и чернильного пятна»?
— Хуже, кормилец. Он там пишет, что это он из вас, Ваше Высочество, человека сделал. Что это его суровость «выковала стальной характер победителя». Мол, если б не он, выросли бы вы мягкотелым либералом, и никакой победы бы не было. Герой-воспитатель, тьфу!
Мы переглянулись и расхохотались. Нервно и громко. Это было смешно и противно одновременно. Старый садист, который годами ломал психику ребенку, теперь примазывался к триумфу.
— Черт с ним, — отмахнулся Николай, вытирая выступившие слезы. — Пусть пишет. Бумага все стерпит. Главное, что от меня он отстал.
На следующий день меня нашел Сперанский. Вернулся по высочайшему повелению раньше срока — триумфатору Александру понадобились умные головы для обустройства мира.
Мы встретились в парке Павловска. Липы уже оделись в зелень, и воздух был густым от запаха сирени. Михаил Михайлович постарел, осунулся, но глаза за стеклами очков остались теми же — пронзительными и быстрыми.
Он не стал тратить время на светские реверансы.
— Вы совершили чудо, мсье фон Шталь, — сказал он, меряя шагами аллею. Трость стучала по гравию. — Техническое чудо. Но вы понимаете, что вы нарушили равновесие?
— В чем именно?
— В конструкции Империи. Вы дали ей мускулы Геракла, но кости у нее остались от чахлого подростка. Административная система, суды, налоги — всё это ветхое, петровских времен. А теперь на этот гнилой скелет вы навесили броню великой державы.
— Она может не выдержать веса?
— Она рухнет! — Сперанский резко остановился. — Крепостное право, которое мы с вами деликатно называем «сложившимся порядком», было терпимо для аграрной страны на задворках Европы. Но для гегемона, диктующего волю Парижу? Это нонсенс.
Мы говорили три часа. О выкупе земли, о волостных судах и о разделении властей. Сперанский сыпал проектами, которые в моей истории пролежали под сукном полвека. Здесь и сейчас, они казались единственным спасательным кругом.
— Император меняется, — заметил Сперанский напоследок, глядя на закат. — Вы заметили? Раньше он играл в либерала. Теперь он играет в пророка.
Я кивнул. Александр Благословенный. Спаситель Европы.
Он все чаще уединялся с монахами, говорил о Божьем промысле. Победа над Антихристом-Наполеоном утвердила его в мысли, что он — инструмент в руках Господа. И это пугало. С мистиком нельзя договориться языком цифр. Мистик слушает голоса, а не доклады министра финансов.
И была еще одна проблема. Внешняя.
Франция.
Англичане и австрийцы обобрали её до нитки. Контрибуции, потеря колоний, восстановление Бурбонов, которых народ ненавидел. Франция была не просто повержена — она была унижена. К нам подошел Николай.
