Петербург замер. Город словно накрыло стеклянным колпаком. На Невском было тихо, непривычно и пугающе тихо. Исчезли нарядные экипажи и смех. Люди ходили быстро, опустив глаза, даже извозчики не бранились, а переговаривались вполголоса, словно боясь спугнуть что-то хрупкое.

Храмы были переполнены. Туда шли все — от графинь в трауре до кухарок. Свечи плавились тысячами, воздух был густой от ладана и шепота молитв. «Спаси, Господи, люди Твоя…»

Николай не выходил из дворца. Ламздорф, казалось, тоже притих, перестав муштровать его на плацу — даже до генерала дошло величие момента.

Я сидел в мастерской и точил.

Это было единственное, что помогало не сойти с ума. Я держал в одной руке нож, в другой точильный камень. И точил. Час за часом. Вжик-вжик.

Руки делали привычные движения, полируя металл до зеркального блеска. А голова… голова была там. За сотни верст.

Я считал.

Сейчас утро. Сейчас начинают. Первый выстрел. Французы идут на левый фланг. Багратион держится. Егеря в лесу… живут ли они еще? Или их уже накрыло ядрами?

Сейчас полдень. Самое пекло. Атаки на батарею Раевского. Кавалерия. Пыль, кровь.

Вечер. Они отходят? Или мы?

Кузьма пару раз заглядывал, хотел что-то спросить, но, увидев мое лицо и эту маниакальную работу, тихо прикрывал дверь.

Я ждал. Мы все ждали.

Первые числа сентября в Петербурге выдались серыми, словно город накрыли старой шинелью. Но холод пробирал не от сырости с Невы, а от тишины.

Третьи сутки без сна превратили мастерскую в гудящий трансформатор. Воздух здесь, казалось, можно было резать ножом — плотный, наэлектризованный ожиданием и тяжелым запахом остывшего чая, который мы глушили литрами. Каждый шорох за стеной, каждый звук во дворе заставлял вздрагивать. Сердце пропускало удар, проваливаясь в пятки, а потом начинало колотиться с удвоенной силой.

Мы ждали вестника.

Николай сидел на высоком табурете, уставившись в одну точку на карте. Он даже не моргал. Просто ждал, когда судьба постучится в дверь. Катастрофа или чудо — третьего не дано.

Стук раздался под утро. Не робкое царапанье просителя, а уверенный удар кулаком.

Я открыл сам.

На пороге стоял курьер от Аракчеева. С него текло. Вода с плаща натекла лужей на чистый пол, от сапог отваливались комья грязи. Но главное — запах. От кожаной сумки, которую он прижимал к груди, пахнет не канцелярской пылью и сургучом. От нее несло сыростью размытых трактов, конским потом и той едкой гарью, которой пропитывается одежда, если долго сидеть у бивачных костров.

Он молча протянул мне пухлую папку. Разбухшую, перевязанную бечевкой, с расплывшимися печатями.

— Благодарю, — хрипло сказал я.

Курьер кивнул и растворился в полумраке улицы, словно призрак.

Николай оказался рядом мгновенно. Его руки дрожали, когда он рвал бечевку. Он боялся открывать. Боялся увидеть там приговор: «Армия разбита. Егеря полегли».

Бумага внутри была рыхлой от влаги. Николай выхватил верхний лист, пробежал глазами по колонкам цифр и замер. Его рот приоткрылся.

— Этого не может быть, — прошептал он. — Максим, посмотри. Ошибка писаря?

Я взял лист. Всмотрелся в строчки, написанные знакомым летящим почерком адъютанта Аракчеева.

Потери противника и наши. Расход боеприпасов.

Цифры не укладывались в голове. Они были слишком… хорошими. Неестественно хорошими для войны.

— Читай вслух, — потребовал Николай, опираясь о край стола, чтобы не упасть.

Я перевернул страницу, находя раздел «Тактическое применение».

— «Докладываю о применении новой методики, прозванной в войсках „каруселью“. Сводные отряды егерей по сто стволов не занимают жесткой обороны. Они выбирают позицию в лесистой местности, параллельно движению французских колонн. Дистанция — предельная, семьсот сажен. Производится три, максимум четыре беглых залпа».

Я сглотнул, чувствуя, как пересыхает в горле.

— «Цели — исключительно командный состав и унтер-офицеры. После четвертого залпа, не дожидаясь ответной реакции, отряд немедленно снимается с позиции и уходит вглубь леса, на заранее подготовленный рубеж в одной версте позади. Пока противник разворачивает цепи вольтижеров, пока подтягивает артиллерию для обстрела пустого леса, егеря уже готовы встретить их на новом месте».

В мастерской повисла тишина. Николай медленно поднял голову от карты.

— Арифметика, — тихо сказал он. — Ты понимаешь? Это чистая арифметика.

Он начал загибать пальцы.

— Сто стволов. Четыре залпа. Четыреста пуль. Даже если попадает каждая третья… Это больше сотни человек. Сотня офицеров и сержантов, выбитых за несколько минут. Колонна встает. Управления нет. Солдаты в панике. А наши…

Он посмотрел в отчет.

— … потери нулевые. Ноль! Максим, они убивают их безнаказанно. Как на полигоне.

Я продолжил чтение. Следующий абзац описывал состояние врага.

— «Пленные показывают крайнюю степень деморализации. Среди французских солдат распространяются слухи о применении русскими нового секретного оружия — „беззвучных пушек“ или „адских машин“. Пуля Минье на излете не свистит, а звук выстрела с полутора верст в лесу почти не слышен. Смерть приходит без предупреждения. Офицеры падают, сраженные неведомой силой. Паника возникает мгновенно».

Николай подошел к карте. Он взял карандаш. Его рука больше не дрожала.

— Дай сюда сводку по столкновениям.

Я диктовал названия деревень и урочищ, а он ставил кресты.

— Усвятье. Три атаки отбиты. Остановлен авангард корпуса Богарне.

Крест.

— Гриднево. Колонна маршала Даву потеряла темп, встала на ночлег в поле, опасаясь входить в лес.

Жирный крест.

— Колоцкий монастырь. Выбит штаб кавалерийской дивизии.

Карта на глазах превращалась в кладбище французских амбиций. Линия наступления Великой Армии, которая раньше выглядела как мощный поток, теперь напоминала пунктир рваной раны. Они не шли. Они ползли, истекая кровью на каждом шагу.

— Мы изменили тактику войны, — голос Николая звучал глухо. — Мы больше не жжем землю, чтобы им нечего было есть. Мы уничтожаем людей. Точечно.

Он отложил карандаш и посмотрел на карту взглядом, от которого мне стало не по себе.

— Рентабельность, — вдруг произнес он слово, которое я как-то обронил в разговоре о станках. — Цена одного патрона — копейки. Цена убитого полковника — годы обучения и опыт. Мы размениваем свинец на их знания по самому выгодному курсу в истории.

Я перевернул последний лист отчета. Там, внизу, была приписка. Рукой самого графа Аракчеева. Почерк был рваным, нажим сильным, бумага почти прорвана пером.

«Эти люди — не солдаты. Это ангелы истребления, Ваше Высочество. Французские маршалы в бешенстве. Мюрат требует генерального сражения не ради победы, а чтобы прекратить этот кошмар на дорогах. Они хотят видеть врага в лицо, а не умирать от руки призраков».

— Ангелы истребления… — повторил Николай. — Аракчеев стал поэтом?

— Нет. Он просто испугался.

Я нашел глазами абзац про Гжатск.

— Слушайте вот это. «Под Гжатском егерский унтер-офицер Семен Артемов одним выстрелом выбил командира авангарда. Колонна встала. Двадцать тысяч человек топтались на месте полдня, пока старшие офицеры спорили, кто примет командование и как прочесывать лес. Полдня, Ваше Высочество! Одна пуля купила нам двенадцать часов для перегруппировки основной армии».

Я замолчал, чувствуя, как внутри похолодело.

Мое знание истории, мой надежный фундамент, трещал по швам. В том будущем, откуда я пришел, отступление к Москве было тяжелым, кровавым и горьким. Армия огрызалась, но пятилась.

Здесь же отступление превратилось в охоту. Мы не бежали. Мы заманивали зверя в коридор смерти, откусывая от него куски мяса на ходу. Французская армия не просто голодала — она теряла голову. Роты превращались в толпу, батальоны — в стадо без пастухов.

Николай повернулся ко мне. В свете утреннего солнца, пробивающегося сквозь пыльное окно, он казался отлитым из стали.