Вместе с Чижовым мы сели за создание полноценного языка. Глупые условные сигналы подходили для опытов, но не для управления государством. Мы часами сидели над тетрадями, высчитывая частотность русских букв, и присваивали им комбинации из коротких и длинных отклонений стрелки. Я искренне не знал азбуку морзе, но суть то одна. Так родился «Русский сигнальный алфавит» — предок морзянки. За месяц я лично выдрессировал четырех самых толковых и грамотных унтер-офицеров, заставив их заучить коды до автоматизма.

К началу тысяча восемьсот двадцать второго года телеграф перестал быть чудом. Он превратился в рутину. Аппараты в Ижоре и Зимнем мерно щелкали каждый день, передавая сводки о плавке стали, поставках угля и перемещениях полков. Это была тончайшая, невидимая для остального двора нервная система, пульсирующая электричеством в теле огромной, неповоротливой империи. И пока петербургские гостиные бурлили предчувствием грядущих бурь, мы спокойно и буднично обменивались информацией быстрее, чем звук летел над Невой. Никто там, наверху, пока не понимал, что старый мир уже закончился.

Жар сотен свечей под потолком Аничкова дворца медленно, но верно превращал бальный зал в нарядную, пахнущую розовой водой и мускусом душегубку. Я стоял в нише между громадными окнами, привалившись плечом к прохладной стене, и делал вид, что невероятно увлечен дегустацией теплого шампанского. Роль архитектурной детали удавалась мне блестяще. Придворный люд струился мимо, шурша шелками и звеня шпорами, не обращая на скромного технического советника никакого внимания.

Празднование именин вдовствующей императрицы Марии Федоровны шло своим чередом, подчиняясь строгим законам дворцовой хореографии. Однако мой взгляд был прикован к небольшой группе аристократов неподалеку от колоннады. Там назревала катастрофа.

Великий Князь Николай возвышался над собеседниками, словно свежеотлитая колонна Ижорского завода. Прямая спина, идеальная выправка и выражение вежливой скуки на лице. Прямо перед ним распинался австрийский посланник барон Лебцельтерн. Этот сухонький, подвижный человечек с лисьим профилем умудрялся говорить одновременно быстро и вкрадчиво, плетя словесную паутину. Чуть поодаль, полуобернувшись к ним и якобы прислушиваясь к игре оркестра, замер канцлер Нессельроде. На его губах играла тонкая, едва заметная улыбка предвкушения.

— … и мы в Вене искренне полагаем, что ситуация на балканских границах требует исключительной деликатности, — вещал Лебцельтерн, чуть наклоняя голову. — Согласитесь, Ваше Высочество, амбиции Порты порой переходят всякие границы приличия. Некоторые горячие головы утверждают, что империи пора применить силу, дабы остудить пыл султана. Но мы-то с вами понимаем всю пагубность резких шагов.

Я напрягся, отстраняясь от стены. Пульс слегка участился. Барон виртуозно забрасывал крючок. Он бил точно в уязвимую точку Николая — его военную гордость и нетерпимость к дипломатическому словоблудию.

Николай повел плечами. Я видел, как расширилась его грудная клетка под тесным мундиром. Он набирал воздух. Его подбородок чуть дернулся вверх. Сейчас он выдаст рубленую, солдатскую фразу о том, что турков надо давить штыками, а не бумажками. Нессельроде именно этого и ждал. Одно неосторожное слово младшего Великого Князя в сфере внешней политики немедленно ляжет на стол императора Александра с нужными комментариями. «Брат лезет в дипломатию», «подрывает авторитет канцлера», «ставит под угрозу хрупкий мир». Идеальная ловушка под аккомпанемент венского вальса.

Я шагнул вперед, лавируя между пышными юбками проходящих дам. Действовать требовалось мгновенно.

Приблизившись к группе вплотную, я сделал неловкое движение корпусом и весьма натурально споткнулся о край ковра. Мое плечо с силой врезалось в локоть Николая. Хрустальный бокал в моей руке опасно накренился, щедро плеснув шипучим вином прямо на обшлаг моего же рукава.

— Тысяча извинений, Ваше Высочество! — воскликнул я вслух, суетливо доставая платок. Ужасающая, грубая неловкость в высшем свете. Барон Лебцельтерн брезгливо отшатнулся. Нессельроде нахмурился, раздраженный внезапной помехой.

Я наклонился, делая вид, что пытаюсь промокну́ть сукно на рукаве Князя, и выдохнул ему прямо в самое ухо, едва шевеля губами:

— Ловушка. Нессельроде пишет каждое слово. Улыбайтесь и спросите этого хлыща о венских лошадях.

Спина Николая на долю секунды окаменела. Он скосил на меня глаза. В его зрачках мелькнуло удивление, мгновенно сменившееся холодным пониманием. Десятилетие нашей совместной работы не прошло даром — он умел перестраиваться на марше.

Великий Князь медленно выпрямился. Воздух тихо вышел из его легких. Губы растянулись в широкой, совершенно обезоруживающей светской улыбке.

— Право, барон, оставим эти скучные турецкие дела министрам, — Николай заговорил расслабленно и дружелюбно. — Меня сейчас гораздо больше занимает другой вопрос. Говорят, на императорских конных заводах в Австрии вывели совершенно феноменальную линию липицианских жеребцов. Это правда, что они способны выполнять элементы высшей школы верховой езды без жесткого мундштука?

Челюсть Лебцельтерна едва заметно дернулась. Он явно поперхнулся заготовленной заранее репликой. Дипломатический капкан захлопнулся впустую, перекусив воздух. Нессельроде, стоявший поодаль, сухо кашлянул и, потеряв всякий интерес к продолжению беседы, отвернулся к оркестру.

— О… да, Ваше Высочество, — пробормотал обескураженный австриец, пытаясь вернуть прежний тон. — Липицианы действительно гордость нашей манежной школы…

Я тихо растворился в толпе, оставив барона отрабатывать следующие полчаса унылой лекции о постановке копыта и особенностях породы.

Уже глубоко за полночь, когда дворец начал пустеть, Николай вызвал меня в свой малый кабинет, пропахший хорошим табаком, оружейным маслом и книжной пылью. Князь стоял у окна, вглядываясь в темные очертания петербургских крыш. Он расстегнул ворот мундира и устало потер шею.

— Как ты это увидел? — спросил он глухо, не поворачиваясь. — Я не заметил вообще ничего. Обычный светский треп. А ты прочитал их, словно развернутый передо мной чертеж паровой машины. Откуда?

Я опустился в глубокое кожаное кресло, вытянув гудящие ноги.

— Это та же самая инженерия, Ваше Высочество, — ответил я спокойно. Спорить или скромничать не имело смысла. — Абсолютно та же механика. Только вместо стальных шестеренок и поршней работают живые люди. У каждого участника приема есть своя центральная ось вращения. У Нессельроде это амбиции и желание сохранить монополию на уши государя. У австрийца — профессиональный интерес выведать настроения при дворе. Ваша ось — прямолинейность и нелюбовь к интригам. Они знают, как на вас надавить, чтобы механизм провернулся в нужную им сторону. Если понимаешь, к чему крепится приводной ремень чужого интереса, то можешь предсказать все последующие движения.

Николай медленно повернулся. Его глаза в свете канделябров казались совершенно черными. Он задумчиво прошелся по кабинету, заложив руки за спину.

С этого вечера расстановка сил незаметно, но радикально изменилась. Я перестал быть просто техническим специалистом, запертым в ижорских цехах и на пыльных полигонах. Я стал постоянным спутником Николая на официальных обедах, полковых смотрах и министерских совещаниях. Поначалу я присутствовал как молчаливый технический секретарь с папкой бумаг. Затем превратился в тень, неприметно стоящую за спинкой его кресла. Чему-то обучился сам, что-то вытаскивал из глубин памяти о корпоративных играх двадцать первого века.

Возможность применить новые навыки на практике представилась буквально через пару месяцев. В столичных гарнизонах вспыхнул острейший конфликт дислокации. Командиры Преображенского и Семеновского полков не поделили квартирный вопрос. Спор зашел, и в гвардейских казармах начали в открытую говорить о грядущей дуэли между двумя заслуженными полковниками. Возраст и ордена, непомерная гордость — ни один не желал уступать. Разрешение проблемы легло на плечи Николая как генерал-инспектора.