В самой дальней кабинке, обитой потертым бархатом, сидела гора.

Орсон Уэллс.

Гений, вундеркинд, изгнанник. Человек, который в двадцать пять лет снял «Гражданина Кейна», а в сорок превратился в парию, вынужденного сниматься в дешевой рекламе хереса, чтобы оплачивать счета.

Он ел.

Перед ним стояла рулька размером с голову ребенка и три пустые кружки из-под пива. Он ел с мрачной сосредоточенностью, словно уничтожал улики.

Леманский подошел к столику.

Уэллс поднял тяжелый взгляд. Его лицо было одутловатым, глаза заплыли жиром, но внутри, в глубине зрачков, все еще горел тот самый дьявольский интеллект, который однажды напугал Америку до икоты радиопостановкой «Война миров».

— Автографов не даю, — пророкотал Уэллс, возвращаясь к рульке. — Денег не занимаю. Сценарии читаю только за обед, который вы оплатите.

— Обед оплачен, — Леманский сел напротив. — И счет за бар тоже.

Уэллс замер с вилкой у рта. Оценил собеседника. Серый костюм, холодный взгляд, отсутствие подобострастия.

— Русский, — констатировал он. — Тот самый. Продавец стиральных машин. Я слышал о вас. Вы заставили Кирка Дугласа носить дерюгу и назвали это модой. Ловко.

— Я пришел не за модой, Орсон. Я пришел за страхом.

Уэллс отложил вилку. Вытер губы салфеткой.

— Страх — это моя специальность. Но я сейчас не в форме. Голливуд меня не любит. Я слишком… велик для их маленьких экранов. Что вам нужно? Реклама холодильника? Хотите, чтобы я сказал, что ваш морозильник холоднее сердца моей бывшей жены?

— Я хочу, чтобы вы сняли «Процесс».

— Кафку? — Уэллс расхохотался. Громко, басисто. — Вы, коммунисты, любите абсурд. Но кто даст деньги на Кафку в 1958 году? Зритель хочет мюзиклы и вестерны.

— Я дам деньги. — Леманский положил на стол чек. Сумма была вписана. Пятьдесят тысяч долларов. Аванс. — И я дам вам декорации. Мой магазин.

Уэллс посмотрел на чек. Потом на Леманского. Смех исчез.

— Магазин?

— Представьте, Орсон. Йозеф К. просыпается не в своей комнате. Он просыпается в супермаркете. Бесконечные ряды товаров. Яркие этикетки. Улыбающиеся манекены.

Ему говорят, что он арестован. За что? За то, что он не купил.

Суд — это касса. Судьи — манекены. Палачи — вежливые продавцы, которые предлагают ему последний шанс: купить спасение в рассрочку.

Это не экранизация книги. Это экранизация кошмара, в котором мы живем.

Уэллс молчал. Он уже видел это. Его режиссерский мозг, изголодавшийся по настоящей работе, начал строить кадры.

Ракурсы снизу вверх. Искаженные перспективы. Тени, ползущие по глянцевым коробкам.

— Вы хотите снять анти-рекламу? — спросил он тихо. — Вы хотите сказать людям, что потребление — это тюрьма? В вашем собственном магазине?

— Я хочу сказать им, что выход есть. Но сначала они должны увидеть решетку.

Американцы спят, Орсон. Их усыпляют. Я хочу, чтобы вы взяли колокол и ударили в него так сильно, чтобы у них пошла кровь из ушей.

— Почему вы? — Уэллс прищурился. — Вы же торгуете этими вещами. Вы часть системы.

— Я вирус в системе. И я ищу носителя.

Уэллс взял чек. Сложил его аккуратно. Спрятал в нагрудный карман огромного пиджака.

— Вирус… Мне нравится. Я давно хотел плюнуть в суп этому городу.

Но у меня условие.

— Какое?

— Полная творческая свобода. И никаких хэппи-эндов. Йозеф К. должен умереть. Его должны упаковать. Как кусок мяса. В целлофан. И поставить на полку.

— Согласен.

— И еще, — Уэллс поднял кружку. — Энтони Перкинс. Я хочу Перкинса на главную роль. У него лицо ангела, который знает, что Бога нет.

— Перкинс будет.

— Тогда закажите еще пива, Архитектор. — Титан улыбнулся, и в этой улыбке было что-то от акулы, почуявшей кровь. — Мы устроим им такой «Процесс», что они побоятся заходить в «Мэйсис».

Через три дня Империя получила ответный удар.

Это было не тонко. Это было грубо, бюрократично и эффективно.

Утро началось с воя сирен.

К магазину на Пятой авеню подъехали не покупатели. Подъехали три пожарные машины, два полицейских экипажа и черный седан Налоговой службы.

Леманский стоял в центре зала, наблюдая, как в его Храм вваливаются люди в форме. Они несли не дары. Они несли ордера.

— Инспектор пожарной безопасности, — толстый мужчина с красным лицом ткнул пальцем в Спутник. — Эта конструкция. Она пожароопасна. Нарушение норм высотности.

— Это металл, инспектор. Металл не горит, — спокойно ответил Архитектор.

— У вас проводка не соответствует коду 48-Б. Скрытая угроза. Мы закрываем здание до устранения.

— А я из санитарного надзора, — вмешался другой, в сером костюме. — У нас сигнал. Якобы в вентиляции обнаружены споры сибирской язвы. Нужна полная дезинфекция. Месяц карантина.

— А я из налоговой, — третий, с портфелем, улыбался самой гадкой улыбкой на свете. — У нас вопросы по ввозу золотых часов. Есть подозрение в контрабанде.

Это была блокада.

Викари не шутил. Система включила защитные механизмы. Они хотели задушить Лабораторию Свободы бумагами, штрафами и лентами «DO NOT CROSS».

Стерлинг метался между инспекторами, пытаясь договориться, предложить взятку, позвонить адвокатам. Бесполезно. Это был приказ сверху.

Леманский смотрел на этот спектакль.

Гнев? Нет. Холодное презрение.

Они думали, что он будет играть по их правилам. Прятаться, судиться, оправдываться.

Они забыли, что он — режиссер реальности.

— Роберт! — крикнул он. — Оставь их. Пусть пишут.

— Но они опечатывают двери!

— Пусть.

Леманский подошел к витрине.

На улице собиралась толпа. Зевали прохожие, останавливались таксисты. Люди любили скандалы. Полиция у русского магазина — это шоу.

— Открой шлюзы, Роберт.

— Что?

— Витрины. Убери стекло. Полностью.

— Ты с ума сошел? Это спецзаказ!

— Ломай!

Леманский схватил тяжелую стойку ограждения. Размахнулся.

Удар.

Триплекс, закаленный, пуленепробиваемый, пошел трещинами, но не осыпался.

— Помогите мне! — рявкнул он техникам.

Через минуту двенадцать парней в летных комбинезонах, вооружившись молотками и стульями, крушили фасад собственного магазина.

Звон. Грохот. Осколки летели на тротуар, сверкая как алмазы.

Толпа на улице ахнула. Полицейские замерли с открытыми ртами. Инспекторы перестали писать.

Это было безумие. Русские громят сами себя?

Когда стекла рухнули, открыв зал улице, Леманский вышел на порог. Прямо на осколки.

Ветер с Пятой авеню ворвался внутрь, сметая запах дорогих духов.

Архитектор поднял руку.

Толпа затихла. Репортеры, которых успел вызвать Стерлинг (рефлекс пиарщика сработал), защелкали камерами.

— Смотрите! — голос Леманского перекрыл шум улицы. — Они хотят закрыть нас! Они говорят, что у нас плохая проводка! Они говорят, что у нас микробы!

Ложь!

Они закрывают нас не из-за проводки. Они закрывают нас, потому что мы опасны.

Мы опасны для их лжи!

Он указал на инспектора с портфелем. Тот попятился.

— Они боятся не наших товаров. Они боятся, что вы начнете думать! Они хотят, чтобы вы спали! Чтобы вы покупали то, что они вам навязывают!

Мы снимаем стены! Мы разбиваем витрины!

Смотрите! Нам нечего скрывать!

Леманский повернулся к залу.

— Орсон! Кирк! Выходите!

Из глубины зала, из тени, вышли две фигуры.

Огромный Уэллс и яростный Дуглас.

— Мы начинаем съемки! — закричал Уэллс, раскинув руки. — Прямо здесь! Прямо сейчас! Декорации — руины! Актеры — полицейские!

Камера! Мотор!

Операторы КБ, заранее предупрежденные, выкатили камеры. Они снимали не кино. Они снимали растерянные лица инспекторов. Они снимали полицию, которая не знала, что делать: арестовывать звезду Голливуда или бежать.

Толпа взорвалась аплодисментами.

Нью-Йорк любил дерзость. Нью-Йорк любил шоу.

Викари хотел тихо задушить их в кабинетах. Леманский вытащил драку на улицу, под софиты.