— Зачем мне это, Владимир? — Дуглас подошел к витрине, глядя на ночную улицу. — У меня контракты. У меня студия. Зачем мне лезть в войну с твоим правительством и моим правительством одновременно? Я могу просто уехать в Европу.

— Ты не уедешь. — Леманский встал рядом. Отражения двух мужчин в стекле наложились друг на друга. — Потому что в Европе будет то же самое через год. Это чума, Кирк. От нее не спрятаться.

У тебя есть слава. Деньги. Оскары. Но все это пыль.

Я предлагаю тебе бессмертие.

Ты станешь первым человеком, который отказался быть марионеткой. Ты станешь лицом Сопротивления. Не политического. Человеческого.

Дуглас молчал. Желваки на скулах играли.

Он смотрел на свое отражение. Красивое, мужественное лицо. Лицо, которое продавало миллионы билетов.

Готов ли он стать изгоем?

Или готов стать легендой?

— Что нужно делать? — спросил он хрипло.

— Сниматься. — Леманский улыбнулся. Холодно, хищно. — Но не в том дерьме, что присылают студии. Мы снимем фильм. Здесь. Сейчас. Без сценария. Без цензуры.

Орсон Уэллс уже дал предварительное согласие.

— Уэллс⁈ — Дуглас резко обернулся. — Этот жирный сумасшедший? Он же в черных списках!

— Он гений, который видит тьму. Нам нужен он. И нужны вы, парни, — Леманский кивнул битникам. — Мне нужны слова. Слова, которые режут как бритва. Не лозунги. Смыслы.

Петр Ильич затушил папиросу о подошву ботинка.

— А мне что делать, Владимир Игоревич? Я инженер, а не артист.

— А ты, Петрович, будешь паять. Мне нужно переделать передатчики в наших телевизорах. Чтобы они могли глушить чужой сигнал. Или накладывать на него шум. Мы дадим людям технику с характером. Технику, которая отказывается транслировать ложь.

Леманский вернулся в центр круга.

— С сегодняшней ночи мы больше не КБ «Будущее». Мы — Лаборатория Свободы.

Финансирования из Москвы не будет. Хрущев хочет денег на революцию в джунглях. Мы дадим ему шиш. Вся прибыль идет в «Орбиту».

Мы объявляем войну. Тихую, невидимую, культурную войну.

Кто не готов — выход там.

Тишина.

Никто не двинулся.

Стерлинг дрожащими руками налил себе еще виски. Выпил. Глубоко выдохнул.

— Черт с вами. Если уж гореть, то в хорошей компании.

Дуглас расстегнул пиджак. Бросил его на стул. Закатал рукава рубашки.

— Уэллс, говоришь? Ладно. Но если этот толстяк начнет учить меня играть, я его ударю.

С чего начнем?

Леманский взял со стола уголь. Подошел к белой стене, где раньше висели графики продаж.

Размашистым движением начертил круг. В центре — точку.

— Начнем с манифеста.

Завтра утром в витринах не будет товаров. Там будут экраны. И на экранах будет только один вопрос.

«КТО УПРАВЛЯЕТ ТВОИМИ СНАМИ?»

Ночь за окном казалась бесконечной. Но внутри, под светом прожекторов, начинался рассвет новой эры. Эры, где продавец стиральных машин решил спасти душу человечества от утилизации.

Четыре утра. Время, когда даже Нью-Йорк перестает притворяться живым и ненадолго становится просто нагромождением бетона и стали.

Кабинет Архитектора погружен в полумрак. Свет только от зеленого абажура настольной лампы и красного индикатора на громоздком аппарате спецсвязи «ВЧ».

Леманский сидел в кресле, глядя на аппарат.

Это была пуповина. Единственная нить, связывающая с домом, с реальностью, с женщиной, ради которой все это затевалось. Но сегодня по этой нити мог прийти приказ о ликвидации. Не физической — ликвидации Дела.

Звонок.

Резкий, дребезжащий звук, от которого в пустом кабинете дрогнули стекла.

Леманский снял трубку. Тяжелый бакелит, нагретый ожиданием.

— Слушаю.

Сквозь треск атмосферных помех и шифрование пробился голос. Уставший. Родной.

— Володя? — Алина. Она говорила тихо, словно боялась разбудить стены Останкино. — У нас полдень. Суслов только что вышел от Никиты.

— И?

— Плохо. Михаил Андреевич в ярости. Он тряс отчетами из твоих магазинов. Кричал, что ты «устраиваешь буржуазный карнавал», пока товарищи на Кубе нуждаются в винтовках. Он требует полной передачи валютной выручки в фонд Коминтерна. И… он требует твоего отзыва. «Для консультаций». Ты знаешь, что это значит.

Леманский сжал трубку. Костяшки побелели.

Отзыв. Билет в один конец. Золотая клетка в Барвихе или шарашка в Сибири. Но страшнее другое — Империю разберут на винтики. Магазины превратят в лавки с матрешками, а деньги пустят на экспорт революции, которая захлебнется в крови.

— Алина. Слушай меня внимательно. — Леманский говорил четко, чеканя слова. — Никакого отзыва не будет. И денег тоже.

— Ты с ума сошел? Это приказ Президиума.

— Это ошибка. Они не видят картины. Они думают, мы воюем за территории. Мы воюем за мозг.

Американцы разработали оружие. Психотронное. Я видел его в действии.

Двадцать пятый кадр. Взлом подсознания. Через год они смогут программировать население. Не только свое. Наше тоже.

Если мы сейчас свернем «Орбиту» и отдадим деньги Фиделю, мы проиграем войну без единого выстрела. Нам некого будет освобождать. Мир превратится в управляемый инкубатор.

В трубке повисла тишина. Только гул трансатлантического кабеля.

Алина переваривала информацию. Она была умной женщиной. Она понимала, что такое телевидение, лучше, чем кто-либо в Союзе.

— Ты уверен? — спросил она наконец. Голос стал жестче.

— Я видел глаза подопытных. Это страшно, Алина. Страшнее водородной бомбы. Бомба убивает тело. Это убивает волю.

Мне нужен карт-бланш. Мне нужно три месяца. Я создам «вакцину». Я запущу здесь контр-вирус, который сломает их программу. Но мне нужны ресурсы.

— Суслов не поверит. Он скажет, что ты придумываешь страшилки, чтобы сохранить власть.

— Плевать на Суслова. Иди к Хрущеву. Напрямую. Скажи ему: «Леманский нашел американскую иглу Кощея. Он хочет ее сломать. Но если забрать у него деньги, игла уколет нас». Никита суеверен и любит масштабные угрозы. Он даст добро.

— Это риск, Володя. Если ты блефуешь…

— Я не блефую. Я ставлю на кон голову. И еще…

Леманский сделал паузу.

— Мне нужны люди.

— Инженеры? Разведчики?

— Нет. Мне нужны творцы. Те, кого Суслов давит в Москве. Пришли мне Андрея.

— Тарковского? — изумление в голосе Алины было почти осязаемым. — Он же мальчишка. Студент. Снимает странные короткометражки про катки и скрипки. Его диплом «Каток и скрипка» едва пропустили.

— Вот именно. У него глаз видит то, что скрыто. Пришли его. Оформи как стажера-декоратора. И пришли поэтов. Вознесенского, Евтушенко. Скажи, что они нужны для «пропаганды советского образа жизни».

Мне нужны генераторы смыслов, Алина. Технари здесь бессильны. Здесь нужны шаманы.

Снова пауза.

Леманский чувствовал, как она кусает губы. Там, в Москве, она рисковала всем. Карьерой. Свободой. Помогая ему, она становилась соучастницей заговора против партийной линии.

— Хорошо, — выдохнула она. — Я пойду к Никите вечером. На дачу. Скажу, что это вопрос нацбезопасности. Тарковского найдут. Поэтов соберут.

Но, Володя…

Если это не сработает…

— Сработает. Мы научим этот мир думать, даже если он не хочет.

— Береги себя. Твой рисунок… он все еще висит. Но бумага желтеет. Возвращайся, пока мы все не выцвели.

— Я вернусь победителем. Или не вернусь вовсе.

Гудки. Связь оборвалась.

Леманский медленно положил трубку.

Он только что совершил акт государственной измены, отказавшись подчиниться приказу, и одновременно акт высочайшего патриотизма, спасая страну от угрозы, которую она еще не осознала.

Покер с Кремлем сыгран. Карты вскрыты.

Теперь нужно найти тех, кто поможет разыграть эту партию здесь, в логове зверя.

Ресторан «Люховс» на 14-й улице был старым, немецким и темным. Здесь пахло кислой капустой, пивом и прошлым веком. Место не для модных рекламщиков, а для тех, кто любит прятаться от солнца и диет.