Зал взорвался.

Аплодисменты смешались с криками вопросов.

Стерлинг, стоявший в тени, вытер пот со лба.

— Он сделал это, — прошептал он. — Мы только что продали душу Америке, и она сказала спасибо.

После речи Дугласа плотина рухнула.

Снобизм, который Леманский так тщательно культивировал, сработал как детонатор. Если Кирк Дуглас, самый мужественный парень Голливуда, носит русский пиджак и покупает русскую технику — значит, это не стыдно. Значит, это элитарно.

К стойкам, замаскированным под библиотечные конторки, выстроилась очередь.

Там не было касс. Там сидели девушки — тоже из советского посольства, строгие, в очках, похожие на библиотекарей из будущего.

Они не брали деньги. Они заполняли анкеты.

— Ваше имя, сэр? Адрес? Рекомендация? Простите, мистер Вандербильт, но у нас лист ожидания на две недели… Ах, вы друг мистера Стерлинга? Ну что ж, для вас мы сделаем исключение.

Леманский наблюдал за этим с балкона.

Он видел, как доллары превращаются в идеологию.

Каждый подписанный контракт на сервисное обслуживание был маленьким крючком. Человек пускал в свой дом частицу Советского Союза. Он привыкал к ней. Он начинал зависеть от нее.

К нему поднялась Элеонора Вэнс. Она несла бокал с шампанским, но не пила.

— Вы опасный человек, Владимир.

— Я просто строитель, Элеонора.

— Не лгите мне. Я вижу. Вы не продаете вещи. Вы продаете индульгенции. Вы говорите этим богатым идиотам, что, покупая вашу машину, они становятся умнее, глубже, духовнее. Вы продаете им прощение за их богатство.

Она подошла к перилам, глядя на бурлящий внизу зал.

— Знаете, что самое смешное? У вас получится. Этот город любит, когда его насилуют с умом. Вы дали им пощечину, и они подставили другую щеку. Этот ваш стиль… «Тайга»… Мои редакторы уже звонят в типографию, чтобы остановить номер. Мы ставим Дугласа в этом зеленом мешке на обложку.

— Это не мешок, Элеонора. Это френч.

— Неважно. Это будет сенсация. «Красный шик». Боже, Маккарти переворачивается в гробу. — Она повернулась к нему, и в ее глазах блеснул неподдельный интерес. — Скажите мне одну вещь. Только честно. Там, у вас, в Москве… Все действительно так живут? Или это только экспортная картинка?

Леманский посмотрел ей в глаза.

— Мы строим такой мир, Элеонора. Кирпич за кирпичом. И однажды картинка станет реальностью. Везде.

— Утопист, — выдохнула она дымом. — Красивый, холодный утопист. Если вам станет скучно спасать мир, позвоните мне. Я найду вам применение в мире моды.

Она ушла, стуча тростью.

Леманский остался один на балконе.

Внизу Стерлинг уже открывал шампанское. Дуглас раздавал автографы прямо на капоте выставленной у входа «Волги» (еще один шок — автомобиль с оленем на капоте, черная лаковая капсула).

Победа.

Полная, безоговорочная победа.

Завтра газеты выйдут с заголовками, которые сделают «Вятку» самым желанным подарком на Рождество. Валюта потечет рекой. Хрущев будет доволен.

Но внутри была пустота.

Функция выполнила задачу. Система расширилась. Вирус внедрен.

Но радости не было. Была только усталость металла, который слишком долго держал нагрузку.

К полуночи зал опустел.

Последние гости разъехались на своих лимузинах, увозя в карманах членские карты «Клуба Будущего» и флаконы с ароматом «Тайга» (подарок каждому покупателю — запах хвои, озона и холода).

В зале остались только техники и уборщики. Парни в комбинезонах устало сидели на ступенях подиума, расстегнув воротники. Маски пилотов будущего были сняты, они снова стали просто студентами, ошалевшими от нью-йоркского ритма.

Леманский спустился вниз.

— Всем спасибо. — Голос звучал глухо в пустом пространстве. — Отличная работа. Завтра выходной до полудня. Потом — разбор полетов. Виктор, проследи, чтобы всех развезли по квартирам. Никаких прогулок по городу в одиночку.

— Есть, Владимир Игоревич.

Он вышел на улицу.

Ноябрьский ветер с Атлантики гнал по Пятой авеню мокрый снег. Баннер на фасаде — «ИМПЕРИЯ НАНОСИТ ВИЗИТ» — хлопал на ветру.

Леманский сел в ожидавшую машину.

— В отель.

В номере он не стал включать свет.

Подошел к окну. Нью-Йорк не спал. Он никогда не спал. Огни небоскребов подмигивали, словно сообщники.

Он налил себе воды. Рука дрожала. Совсем чуть-чуть. Откат адреналина.

Телефон на столе зазвонил.

Резко, требовательно.

Три часа ночи. В Москве — одиннадцать утра.

Он знал, кто это.

Он снял трубку.

— Да.

— Володя? — голос Алины пробивался сквозь тысячи миль и шум океана. Он был напряженным. — Мы получили телеграммы от ТАСС. Они говорят… они говорят, это триумф. Дуглас на первой полосе «Таймс». Очереди на запись. Никита Сергеевич звонил, он… он смеялся. Говорит, ты продал американцам снег зимой.

— Я продал им смысл, Алина. Снег пошел бонусом.

— Ты звучишь уставшим.

— Здесь шумно. Даже когда тихо, здесь шумно.

Пауза.

Он слышал ее дыхание. Он представлял ее в кабинете в Останкино. Серый костюм, строгая прическа, и глаза, в которых всегда живет тревога за него.

— Как там… рисунок? — спросил он вдруг. Это было нарушение протокола. Разговоры могли прослушиваться. Но ему было плевать.

— Висит, — тихо ответила она. — Я смотрю на него каждое утро. Там дождь. И я смеюсь. Володя… ты помнишь, почему я смеялась тогда?

Он закрыл глаза.

1954 год. Кладовка. Они спрятались там от грозы и от совещания. У него были пальцы в угле. Он пытался нарисовать ее на оберточной бумаге. Она смеялась, потому что он был похож на трубочиста.

В тот момент он был счастлив. В тот момент он был человеком, а не Архитектором.

— Помню, — сказал он. — Ты смеялась, потому что я испачкал нос.

— Да. — В ее голосе прозвучала улыбка. Грустная, теплая. — Не забывай этого, слышишь? Не забывай того трубочиста. Не дай Нью-Йорку стереть его. Ты строишь империю, но… империи рушатся, а рисунки остаются.

— Я не забуду.

В горле встал ком. Функция дала сбой.

— Возвращайся скорее. Без тебя Башня… она просто бетонная игла. Ей не хватает тока.

— Я скоро вернусь. Я запущу здесь механизм, поставлю смотрящих и вернусь. Жди.

Щелчок. Связь прервалась.

Леманский положил трубку.

Он стоял в темноте президентского люкса, глядя на город, который он только что покорил. Город лежал у его ног, сверкая бриллиантами огней. Он взял его без единого выстрела, силой стиля и интеллекта.

Но победа была холодной на вкус.

Он подошел к зеркалу.

В темноте отражения почти не было видно. Только силуэт. Серый костюм, белая рубашка.

— Ты выиграл битву, Архитектор, — прошептал он. — Но война с самим собой продолжается.

Он достал из кармана кусочек угля. Тот самый, который он забрал у художника в галерее.