Он остановился перед крайним — блондином с ясными голубыми глазами.

— Как тебя зовут?

— Андрей, — ответил парень по-английски. Акцент был легким, шармирующим, похожим на британский, но жестче.

— Если клиент спросит, почему машина стоит четыреста долларов, что ты ответишь?

— Я отвечу, что четыреста долларов стоит металл, сэр. А время, которое эта машина освободит для его жизни, бесценно.

— Хорошо. Улыбайся, но не заискивай. Ты здесь хозяин. Они — гости.

Леманский отошел в тень колонны.

— Стерлинг!

Роберт Стерлинг возник из темноты, нервно поправляя бабочку. Он дрожал. Для него, человека, привыкшего продавать мыло и сигареты, этот вечер был ставкой ва-банк.

— Я здесь, Володя. Господи, там на улице ад. Я видел репортеров из Лайф, видел телевизионщиков из Си-Би-Эс. Там, кажется, даже мэр приехал, хотя официально он в отпуске. Ты уверен насчет света?

— Абсолютно.

— Но витрина темная! Люди думают, что мы закрыты!

— Темнота рождает интерес, Роберт. Свет привлекает мотыльков, а тьма привлекает хищников. Мы ждем хищников.

Леманский посмотрел на свои часы. Тонкий золотой диск Полет показывал 18:59.

— Включай рубильник.

Стерлинг кивнул кому-то в глубине зала.

Щелчок.

И тьма взорвалась.

Это было не просто включение света. Это был удар.

Прожекторы, скрытые в полу и за карнизами, вспыхнули одновременно. Но свет был не желтым, электрическим. Он был холодным, белым, спектрально чистым. Светом далеких звезд.

Толпа на улице ахнула. Единый выдох тысячи легких.

Через гигантские витринные стекла они увидели Зал.

Темный, почти черный паркет, уходящий в бесконечность. Стены из резного дуба, хранящие величие девятнадцатого века. Огромная хрустальная люстра — водопад бриллиантов, сверкающий под потолком.

А прямо под ней, в центре этого великолепия, парил золотой шар с четырьмя антеннами.

Спутник.

Настоящий. Полноразмерный макет, покрытый сусальным золотом. Он висел на невидимых тросах, словно в невесомости, отражаясь в хрустале люстры. Прошлое и будущее встретились в одной точке.

А под Спутником, на подиуме из черного гранита, стояла Она.

Вятка-Люкс.

В лучах софитов ее белый лак и хром казались чем-то неземным. Это была не бытовая техника. Это был алтарь.

Вокруг нее, как почетный караул, замерли двенадцать парней в летных комбинезонах.

Леманский стоял на балконе второго яруса, невидимый снизу. Он смотрел, как двери медленно открываются.

Шлюзы подняты.

Экспансия началась.

Первыми вошли не покупатели. Первыми вошли те, кто считал себя хозяевами жизни.

Элита Манхэттена.

Они входили осторожно, ступая по черному паркету, как по тонкому льду. Женщины в мехах и бриллиантах, мужчины в смокингах. Они привыкли к шуму, к шампанскому у входа, к суете.

Здесь их встретила тишина.

В зале играла музыка, но это был не джаз и не Синатра. Это был Рахманинов. Второй концерт для фортепиано. Тихий, но мощный, он заполнял пространство, заставляя людей невольно выпрямлять спины и понижать голоса.

Элеонора Вэнс вошла одной из первых.

Главный редактор Vogue опиралась на трость, ее глаза за стеклами очков хищно сканировали пространство. Она искала пошлость. Она искала лубок. Она искала повод уничтожить это место в своей завтрашней колонке.

Но она нашла стиль.

Она остановилась посреди зала, глядя на люстру и Спутник.

К ней бесшумно подошел один из техников.

— Добрый вечер, мадам. Позвольте принять ваше пальто?

Элеонора посмотрела на парня. Высокий, статный, с лицом, которое просится на обложку. Комбинезон сидел на нем идеально.

— Кто вы, юноша? — спросила она своим скрипучим голосом. — Актер? Модель?

— Инженер, мадам. Специализация — термодинамика.

Элеонора медленно сняла очки.

— Инженер… — она усмехнулась. — Леманский… этот сукин сын гениален. Он заставил инженеров выглядеть сексуальнее, чем кинозвезды.

Тем временем Роберт Стерлинг работал в толпе. Он был в своей стихии, скользил между банкирами и актрисами, пожимая руки и шепча на ухо заветные слова.

— Нет, это нельзя купить просто так, Джеймс. Это клубная система. Только по рекомендации… Да, сервис включен. Полный пансион для вашей техники… Конечно, ваша жена будет в восторге.

Леманский спустился вниз.

Он шел сквозь толпу, как ледокол. Серый костюм, безупречная геометрия, холодный взгляд. Люди расступались, чувствуя исходящую от него силу. Он не улыбался. Хозяин храма не должен заискивать перед прихожанами.

— Владимир!

К нему пробрался Спирос Скурас, президент 20th Century Fox. Грек был красен и потен, его глаза бегали.

— Это невероятно! Я никогда не видел ничего подобного! Люди говорят только об этом. Слушайте, тот контракт на рекламу перед Ермаком… Мы можем его пересмотреть? Я хочу, чтобы эти ваши парни… инженеры… стояли в фойе кинотеатров на премьере!

— Они заняты, Спирос. — Леманский даже не замедлил шаг. — Они обслуживают технику. Но я могу прислать вам манекены.

— Чертов сноб! — восхищенно выдохнул Скурас ему в спину. — Я люблю его!

Вдруг толпа у входа качнулась. Гул голосов стал громче, потом резко стих.

В дверях появилась фигура.

Кирк Дуглас.

Он пришел не в смокинге.

На нем был пиджак из коллекции Тайга. Грубая, фактурная шерсть темно-зеленого цвета, напоминающая мох. Воротник-стойка, как у кителя. Никаких лацканов. Широкий кожаный пояс.

Это была одежда не для коктейля. Это была одежда для войны или охоты.

Рядом с лощеными джентльменами в бабочках Дуглас выглядел как викинг, ворвавшийся на пир к изнеженным римлянам.

Он замер на пороге, давая фотографам сделать свою работу. Вспышки слились в сплошное сияние. Дуглас не улыбался. Он смотрел исподлобья, жестко, агрессивно. Он играл роль, которую ему придумал Леманский. Роль мужчины, который вернул себе право быть сильным.

Архитектор подошел к нему.

Два хищника встретились в центре зала, под золотым брюхом Спутника.

— Ты пришел, — констатировал Леманский.

— Пиджак сидит, — прорычал Дуглас тихо, чтобы слышал только он. — Но он колется.

— Это шерсть сибирского волка, Кирк. Она должна напоминать тебе, что ты жив.

— Где мои бумаги?

— У Стерлинга. Допуск на Байконур, подписанный маршалом Неделиным. Съемки назначены на весну.

— Хорошо. — Дуглас повернулся к камерам. Его лицо мгновенно изменилось, приняв выражение сурового величия. — Господа! — Его знаменитый голос перекрыл шум толпы. — Вы спрашиваете меня, почему я здесь? Почему Кирк Дуглас пришел к русским?

Тишина стала абсолютной.

— Я пришел, потому что устал от пластика! — рявкнул актер, ударив себя кулаком в грудь. — Америка стала слишком мягкой! Мы забыли, как пахнет настоящее дерево! Мы забыли, как звучит настоящая тишина! Мы забыли, что такое вещи, сделанные на века!

Он подошел к подиуму, где стояла Вятка. Положил руку на ее белый бок.

— Посмотрите на это. Это не просто машина для стирки трусов. Это кусок космоса, который вы можете поставить у себя на кухне. Я беру две. И мне плевать, что об этом напишет Геральд Трибьюн!