Ульяна начинает всхлипывать, уткнувшись мне в грудь.

— Мигран, ты же насмерть замерзнешь! — стонет она.

— Не переживай вообще, сдюжу как-нибудь, — обещаю ей.

Пожалуй, это самое несбыточное из моих обещаний.

Ульяна

Меня все еще трясет, несмотря на то что Мигран надел на меня всю свою одежду.

Я не знаю, что делать.

Почему я не закричала диким криком, когда дверь открылась? Но я не знала, что это Мигран, боялась, что это Ренат… Добоялась, что называется!

Впрочем, первые пять-десять минут, что я тут находилась, так же, как Мигран, колотила в дверь до сбитых рук. Потом замерзла так, что стало сложно двигаться, и замерла на одном месте.

Теперь же… Мне гораздо теплее, да. Но холодно даже смотреть на мужа, не представляю, как он так бодро держится в одной майке-боксерке и трусах.

— Мигран, возьми обратно хотя бы свитер, — прошу его. — Ты же насмерть замерзнешь!

— Говорю ж, не парься, — твердит он. — Я сильный, выдержу. Ульян, ты серьезно сказала, что никто не придет сюда до шести утра? В ресторане не было никого, кроме тебя, и…

— Все ушли.

Мне снова хочется разрыдаться.

Останавливает лишь мерзкое ощущение, когда слезы леденеют на щеках. Большей мерзости и придумать нельзя.

— Ну не заморозит же он нас тут насмерть, — продолжает бурлить идеями Мигран. — Не совсем же дебил…

— Он сумасшедший! — стону в голос. — Неужели ты этого не заметил, Мигран?

— Уля, не теряй надежды. Кто-то да выпустит нас! — продолжает убеждать меня муж.

— Некому… — Я задыхаюсь от безысходности.

На какое-то время мы замолкаем, крепко прижавшись друг к другу.

Я скольжу взглядом по морозильной камере. Хорошо хоть, свет тут есть, в темноте было бы совсем тяжко.

Делаю выдох и наблюдаю за паром в воздухе. Это единственное, что здесь есть живого, подвижного. Температура такая низкая, будто ткань времени застывает вместе с холодом. Совершенно непонятно, сколько мы здесь торчим.

Миграна начинает трясти, как меня недавно. И мне снова хочется плакать.

— Мы замерзнем насмерть! — Не могу удержать всхлипа.

— Прекрати, ты теперь плотнее одета, как-то продержимся. Дети в курсе, где мы, в конце-то концов. Они поднимут тревогу!

Ага. И может, даже всполошатся часа в два ночи, когда оторвутся от своих гаджетов. Вот только нам это уже никак не поможет, к тому времени давно промерзнем насквозь, прямо как мой проклятый торт.

— Возьми хоть свитер, — прошу Миграна, пусть и не представляю, как смогу снять с себя хоть что-то, ведь мне по-прежнему дико холодно.

— Тебе нужнее, Улечка, ты же носишь ребенка, — говорит муж ласково. — А я здоровый мужик, меня заморозить значительно сложнее.

Неожиданно Мигран отрывается от меня. Принимается приседать, да так ловко, что я диву даюсь.

— Что ты делаешь? — спрашиваю его.

— Пытаюсь как-то согреться. Физические упражнения должны помочь.

Он машет руками, отжимается, опершись о полку, делает выпады, даже подпрыгивает.

А я ежусь в его одежде и задыхаюсь от бесконечного чувства вины.

— Прости меня… — прошу его. — Если бы я не пошла на работу, этого бы не было…

Мигран резко замирает, снова подходит ко мне, обнимает, упирается лицом мне в волосы.

— Что ты, глупости, — говорит он мне в макушку. — Это ты прости, моя хорошая. Давно надо было разобраться с этой мразью. Он мне с самого начала не нравился, погань!

Еще минута молчания — и еще меньше тепла в наших объятых холодом телах.

— Мне так безумно жаль, милая, — вдруг стонет Мигран. — Я так люблю тебя…

Неожиданно цепляюсь за эту фразу.

— Любишь? Правда? А как же то, что ты сказал мне, когда из дома выгонял? Что я как женщина свое отработала?

Сама не знаю, зачем ему это говорю, ведь сейчас не время и не место для прошлых обид. Нам, может, жить осталось час или два, и я тут со своими заморочками.

Я поняла бы, если бы Мигран взбесился на эту мою фразу.

Но он не бесится, мягко отвечает:

— Я помню, почему тебе так сказал тогда. Только чтобы задеть побольнее… Ты стояла передо мной почти голая и такая красивая, в то же время гордая. Я не мог вынести твоего взгляда, хотел, чтобы тебе хоть отчасти было так же больно, как и мне. Я ведь умирал в тот момент, представляя тебя с другим мужчиной. Это для меня ад…

Стою, молчу, слушаю, перевариваю. На какие-то секунды даже забываю про дичайший холод.

Мигран продолжает:

— Ты и сейчас очень красивая!

Он смотрит на меня завороженно.

А мне хочется плакать сквозь нервный смех, ведь я сейчас какая угодно, но не красивая. С покрытыми инеем ресницами, потекшей тушью, завернутая в мужнину одежду.

— Я очень тебя люблю! — говорит Мигран.

С этими словами он снова обхватывает меня своими ручищами, дышит теплым воздухом в макушку. Будто с дыханием передает мне остатки своего тепла.

Его тело леденеет с каждой секундой.

— Мигран, я тоже тебя люблю! — говорю сквозь всхлипы. — Не переставала любить!

Это ж надо было, чтобы нас запихнули в морозильную камеру, чтобы мы наконец сказали это друг другу.

После всего сказанного и выстраданного у меня больше нет никаких сомнений в чувствах Миграна.

Человек, который готов отдать мне свое последнее тепло, определенно меня любит.

Как жаль, что я поняла это только сейчас…

Каролина Ваановна

Материнское сердце — вещун.

А у меня с самого утра тахикардия в полный рост. Поэтому и приехала к невестке в гости, хотя никто не звал.

Знаю, она думает, будто я ее не люблю. Но среди остальных невесток она у меня в приоритете.

Порой я не умею правильно выразить чувства… Да что там порой, почти всегда. Но Ульяна — моя семья, и я отношусь к ней соответственно. Пусть строго, требовательно, однако с уважением, какое и она проявляла все эти годы.

Чисто по-женски поддержать ее хочу. Ведь что ни говори, а сын мой поступил с ней по-скотски.

Думала, застану ее дома, специально заранее выяснила у Каролины, когда у нее выходной. Надеялась, душевно поговорим, помиримся, ведь в прошлый раз не срослось.

Но здесь только дети.

Мигран заскочил на одну минуту и тоже исчез.

И теперь оба не берут трубку. Ни невестка, ни сын не доступны. Как же так? Меж тем часы показывают десять вечера. Нормально это столько работать?

Главное — что делать мне? Я уж после готовки все прибрала, продукты в холодильник разложила. Уезжать домой несолоно хлебавши?

Не могу я домой, чувствую, происходит что-то неладное. Тахикардия возвращается с новой силой, хотя я выпила лекарство.

— Дети! — зову всех.

Первыми на крошечной кухне Ульяны появляются близнецы, затем вальяжно вплывает Каролиночка, свет очей моих.

— Че надо, ба? — спрашивает Артур.

— Я тебе дам чекать, — грожу ему пальцем. — Скажите мне лучше, а нет ли у отца друга какого проверенного? Чтобы мог подсобить?

— Зачем? — хмурят брови близнецы.

— Десять часов вечера, а ваши мать с отцом недоступны. Вас ничего не беспокоит?

— Мама теперь работает в полную смену, возвращается обычно к одиннадцати, — поясняет Каролина.

Слышу эту цифру — одиннадцать, и не нравится она мне. Сердце аж заходится. Отчего-то кажется, что к тому времени уже поправить ничего будет нельзя. Как же глупо…

— Друг есть, — неожиданно отзывается Арам. — Батя в последнее время корешится с Дживаняном, соседом нашим. У него еще дочка такая красивая, Каринка, помнишь, бро?

С этими словами он пихает брата под бок.

— А, точно, Каринка, — кивает Артур. — На меня запала, кстати, я сразу понял.

— Не неси хрень, — бурчит Арам. — Мы для нее зеленые малолетки, ей же восемнадцать…

Наверное, впервые в жизни мне хочется надавать внучатам подзатыльников. Да таких, чтобы запомнили.