— Я прошу прощения, понимаю, вам выгоднее, чтобы я пошла в суд, вы наверняка переживаете за свой гонорар. Но я не намерена сейчас это делать.

— Что вы, что вы, — всплескивает он руками. — Я не претендую на большие барыши. Видите ли, я кое-что должен Ренату Алексеевичу, так что занимаюсь вашим делом практически даром. Моя цель — обеспечить вам эффективную юридическую помощь…

Отчего-то после упоминания имени директора у меня остается еще меньше веры адвокату.

— Прошу прощения, мне надо идти, — говорю ему.

Собираю бумажки и спешу на выход.

Забираю верхнюю одежду, одеваюсь и иду на улицу.

Отчего-то мне кажется, что Мигран ждет меня на парковке. Я в этом почти уверена. Оно, может, и неплохо. Я бы хотела еще раз с ним спокойно все обсудить.

Однако, когда выхожу из здания и осматриваю территорию перед бизнес-центром, не вижу машины мужа.

Чувствую укол разочарования.

Уже настроилась с ним еще раз поговорить…

Бреду к трамвайной остановке, и вдруг меня берет зло.

Это ж надо, сколько всего Мигран от меня утаил. У него же в акциях чуть ли не столько же, сколько у нас в недвижке. И при всем при этом меня нафиг с одним чемоданом, а сам…

С другой стороны, у меня в сумке папка с документами по разделу имущества, где он все отписывает мне. Я могу в любой момент их подписать и стать владычицей морской. Или земной. Могу выгнать его из дома, и пусть делает что хочет. А сама жить припеваючи, и все равно, что по бумажкам замужем.

Какая же скотина этот Мигран! Даже позлиться толком не дает! Сволочь…

С этими мыслями я забираюсь в трамвай, усаживаюсь на свободное сиденье в конце вагона.

Неожиданно в сумочке вибрирует телефон.

Достаю мобильный и с удивлением обнаруживаю, что звонит классная руководительница близнецов.

Беру трубку и слышу ее строгий тон:

— Прошу вас срочно явиться к директору. С мужем!

— Что случилось, Татьяна Геннадиевна? — пытаюсь у нее выспросить.

— Ваши дети чуть не совершили уголовно наказуемое преступление!

Вот так да…

Мигран

Чтобы нас вызывали к директору, это из ряда вон.

Я аж с трудом поверил, когда Ульяна позвала меня в школу.

В последний раз это произошло пяток лет назад — когда близнецы пытались поджечь скворечник, который сооружали на уроке труда.

С тех пор я в школе не появлялся, лишь время от времени подвозил сюда отпрысков, на этом все.

Теперь же чувствую себя крайне неуютно в кабинете директора. Помещение вроде бы просторное, светлое. Но эта давящая аура и обвиняющий взгляд Ларисы Эдуардовны кого хочешь придавят к плинтусу.

Властная шестидесятилетняя женщина весом в сто килограммов умеет так смотреть на людей, что поневоле почувствуешь себя нашкодившим первоклассником, даже если тебе сорок.

Как будто меня к директору вызвали, ей-богу…

Остальные участники драмы: Анжела, мать Анастасии, одноклассницы моих близнецов. Сама Настя. Также мои отпрыски и Ульяна.

Мы сидим за овальным столом напротив директрисы, ждем, когда она вдоволь насладится театральной паузой.

Наконец я не выдерживаю, спрашиваю у близнецов:

— Что вы натворили?

Этот простой вопрос не на шутку триггерит практически всех, кто находится в кабинете. Женщины разом оживают.

— Вы растите настоящих зверей! — визжит Анжела.

К слову, сама Настя сидит испуганная дальше некуда. При этом красная как рак и дико смущенная. Это отчетливо видно, потому что кожа у нее белая, почти такая же светлая, как ее волосы, зато губехи алые, прямо как клубника. В сравнении с матерью, блондинистой гарпией, чистый ангелочек.

Ох, на горе эту девицу перевели в класс моих оболтусов. На горе!

Между прочим, мои парни недалеко от нее ушли. Они не из пугливых, конечно, поэтому страха в их лицах не читается, но смущены ровно так же, как и их одноклассница.

— У вас вопрос, что они натворили? — включается в разговор директор школы. — Что ж, я вам подробно разъясню. Они зажали бедную девочку в углу раздевалки на физкультуре, по очереди ее целовали и трогали! Если бы не учитель физкультуры, который их застукал…

У меня невольно отвисает челюсть. Чтобы мои архаровцы такое творили…

— Мы не лапали! — в один голос орут близнецы. — Мы просто за руки…

Настя тоже подает голос:

— Они целовали только…

И что-то мне подсказывает, что пострадавшая сторона, может быть, не такая уж и пострадавшая. Но чтобы с двумя парнями сразу! Моими!

— За подобное у нас принято отчислять, — выносит неутешительный вердикт Лариса Эдуардовна.

И начинается ад.

Целых полчаса нас с Ульяной песочат как родителей дьяволят. Потом песочат парней за то, что набросились на девушку, а мы с Ульяной пытаемся их отстоять.

Дело решает жирное пожертвование на покупку новой мебели, которое я обязуюсь внести в фонд школы.

Выходим из кабинета, выжатые как лимон.

Торопимся покинуть здание.

— Мигран, эдак они эту Настю скоро ребенком наградят. Мы должны что-то сделать, — пыхтит праведным гневом Ульяна, как только мы оказываемся на улице.

Вот вроде бы еще секунду назад я был дико раздражен, но услышав это ее «мы» моментально впадаю в прострацию. Как давно я от нее такого не слышал.

Мне так приятно, что я на какие-то секунды даже забываю о проблеме.

Ситуация, конечно же, паршивая дальше некуда. Зажимать девчонку вдвоем — это за гранью.

Но благодаря случившемуся я на миг снова чувствую себя частью целостной семьи.

А потом понимаю, как же я жалок, что в любой ситуации стремлюсь найти то потерянное чувство, что я в семье, что нужен, что меня любят.

— Ульяна, я все решу, — обещаю жене.

Строгим взглядом призываю близнецов к идеальному послушанию, киваю в сторону лексуса:

— Быстро в машину!

Хмуро наблюдаю за тем, как близнецы забираются внутрь, втянув головы в плечи.

Мигран

Я встаю посреди гостиной — так, чтобы оказаться напротив близнецов.

Они расселись по разные стороны дивана. Прячут взгляды, боясь нагоняя, который непременно обрушится на их бедовые головы.

Недаром говорят, маленькие детки — маленькие бедки, большие детки…

Хотя какие они на хрен дети после того, что умудрились натворить в школьной раздевалке?

Прожигаю взглядом дыру у каждого на лбу, строго спрашиваю:

— О чем вы думали, когда вдвоем зажимали девочку в раздевалке? Вы же наверняка ее напугали до икоты!

— Она не боялась, — качает головой Артур. — Мы объяснили ей, что будет, прежде чем отвели в раздевалку. Она знала, что только поцелуем, и все.

Охренеть не встать, какая железобетонная логика. Объяснили они ей. Конечно же, это все оправдывает! Нет.

— На хрена вы вообще ее целовали вдвоем? — развожу руками. — У вас что, девок больше в классе нет? И за пределами школы тоже полно девчонок! Мы на Кубани живем, тут красавиц море…

— Нам не нужны другие, — заявляет Арам неожиданно твердым голосом. — Мы хотим только Настю. Мы ее любим…

Слышу это и окончательно обалдеваю. Меж тем мне кристально ясно, что речь идет о серьезном.

— Что значит — вы хотите? Что значит — вы любите? Вы вообще в курсе, что вы два разных человека? А Настя одна!

Надо видеть, какие у них в этот момент становятся лица. Обиженные донельзя!

— Мы не виноваты, что у Насти нет сестры-близнеца, — пыхтит злобой Артур. — И то, что у нас с Арамом одни вкусы, мы тоже не виноваты!

Не виноваты они. А кто ж тогда виноват? И что делать? Извечные русские вопросы.

Смотрю на своих сыновей и как будто вижу их впервые.

Вот мой Арамчик, свет очей, в белой рубашке, синих джинсах. Вот мой Артурчик, сокровище ненаглядное, сидит в белой рубашке и синих джинсах…

Тьфу ты! Вот говорил же Ульяне в свое время — в разное их ряди. Может быть, тогда не было бы у них таких похожих мыслей, взглядов, вкусов. Впрочем, близнецы ведь давно сами решают, что носить, и теперь это их выбор ходить похожими, как двое из ларца. Даже стригутся одинаково коротко. Если бы не маленькое родимое пятно у Артура на правом виске, вообще бы их не различал.