— Адвоката? — Я тут же встаю на дыбы. — Какого адвоката, Ульяна? Я больше никакого развода не хочу…

Но кому я это говорю?

Она ведь бросила трубку сразу, как выплюнула фразу про адвоката. И слушать меня не стала. Гладиться не дается. Что делать с этой женщиной?

Меня пробирают мурашки ужаса.

Неужели Ульяна всерьез собралась со мной разводиться? Впрочем, у нее есть на то причины.

Я ведь и вправду ее выгнал. Забрал все деньги. И детям сказал, что она предательница. Я все это сделал, и даже больше.

Кажется, только сейчас до меня доходит, что я натворил и как это выглядит со стороны Ульяны.

Мигран

Уж конечно, я сразу звоню близнецам.

Первое, что спрашиваю:

— Где вы?

Узнаю, что неразумные чада как раз выходят с тренировки по боксу.

Велю им ждать меня у спортзала и еду прямиком туда.

Через двадцать минут я уже на месте, хотя пришлось порядком нарушить правила, чтобы добраться побыстрее. Вечером Краснодар весь в пробках.

Вижу фигуры своих ребят, кутающихся в теплые куртки на меху.

Подъезжаю ко входу, опускаю стекло и говорю им:

— Садитесь.

Их два раза приглашать не надо, юркают в салон на заднее сиденье, явно замерзли, пока меня ждали.

Замерзли-то да, но отчего-то выглядят странно — угрюмо как-то и очень решительно.

Поворачиваюсь к ним и спрашиваю с опаской:

— Что вы сказали матери?

— Мы все ей написали, как на духу выложили! — докладывает Артур, задрав подбородок.

И зачем я вернул им телефоны…

— Покажи сообщение, — прошу сына.

Артур протягивает мне свой аппарат.

Мельком отмечаю, что он какой-то склизкий.

— В чем ты его испачкал? — Хмурю лоб.

— Так в салат же вчера кинул, не оттирается, зараза, масло в щели забилось.

М-да… А снять чехол от мобильника и как следует вымыть гаджет мой отпрыск, конечно, не догадался. Правильно, зачем? Мать лучше потом постирает куртку, ведь он сто процентов извозюкал карман маслом.

Или не мать постирает… Учитывая, что происходит между мной и Ульяной.

Читаю сообщение, и волосы становятся дыбом: «Мы остаемся с отцом. Он нам все рассказал. Ты предала его и нас. Больше нам не звони и не пиши. Ты нам не мать».

Обалдеть. И как мне после такого оправдываться перед Ульяной?

— Кто это придумал? — Зыркаю то на Артура, то на Арама.

— Ну я, — хмыкает Артур.

— Наклонись, — требую командирским голосом.

Артур наклоняется ко мне, и я со всей дури даю ему подзатыльник. Нерадивое чадо врезается головой в мягкую обивку переднего пассажирского кресла.

— Ай, больно! — орет он и моментально ощетинивается, отодвигается в самый угол заднего сиденья. — Ну бать, ты вообще берегов не видишь!

— Это вы, маленькие выродки, берегов не видите! Как так можно было беременной матери написать?

Оба отпрыска роняют челюсти.

Кажется, про то, что у них будет братик или сестричка, близнецы не знали. Они замирают с виноватыми лицами, смотрят на меня с надеждой, что я как-то разрулю этот конфликт. Ну правильно, накосячили, а ты, папочка, разруливай.

Запоздало решаю научить их уму-разуму, твердым голосом говорю:

— Что бы между мной и матерью ни происходило, мы ваши родители и всегда ими останемся. Вы должны с уважением относиться и ко мне, и к матери. Она в любом случае та, кто вас родил и воспитал!

— Че это ты так резко переобулся в полете? — вдруг выдает все тот же Артур.

Опускаю взгляд, думаю, как лучше сказать все детям. Разговор ведь не из легких. Решаю выдать правду-матку, все от начала и до конца.

Вываливаю и про подозрения, и про ресторан, и про сегодняшнюю встречу с матерью, когда я понял, насколько мои подозрения были далеки от истины.

— Ну ты и натворил дел, бать, — тянет Артур.

Он, кажется, даже забыл про подзатыльник.

— Пап, отвези нас к маме, пожалуйста. Она тут адрес выслала. — Это уже просит Арам.

Что поделать, везу. Тем более что так вовремя подвернулся адресок.

Хоть что-то хорошее этим мрачным днем, хоть узнал, где теперь живет Ульяна. Однако, я оптимист…

Ульяна

Я не знаю, сколько сижу вот так на полу.

Час? Два? Вечность?

Время вдруг перестает иметь для меня какое-либо значение.

Мне ничего не хочется. Ни есть, ни пить, ни в туалет, ни разбирать вещи.

Я будто мимикрирую под цвет ламината — светло-коричневый.

Меня будто стерли…

Мне тридцать восемь лет, а у меня ничего нет! Ни мужа, ни любящих сыновей…

Даже дочки и той в стране нет, чтобы получить хоть какую-то поддержку.

Есть большой соблазн как взять, как позвонить ей и нажаловаться по всем фронтам. Но разве это дело — передавать свою боль ребенку? И неважно, сколько этому ребенку лет.

В моих отношениях с Миграном дочка ничем не поможет. И жизнь мою заново не построит, и веру в мужчин не восстановит. Разве что отругает близнецов за скотское поведение.

Вот уж где моя истинная промашка — это в их воспитании.

Раз они могут мне вот так запросто сказать: «Ты нам не мать», значит я что-то упустила, чего-то недодала. Не объяснила, недолюбила.

Знать бы, что это что-то, упущенное, недоданное, и сколько еще любви им было от меня нужно, чтобы не смогли вот так запросто вычеркнуть меня из жизни простым сообщением.

Думать об этом адски больно, признавать свое поражение в воспитании мальчиков — и того хуже.

Я потерпела поражение в самой важной сфере жизни — в материнстве.

А еще…

Я, кажется, задницу отсидела!

Вот дурында.

Чувствую знакомую боль в пояснице и копчике — она моя давняя спутница, появилась после вторых родов, очень уж сложно все тогда было. И сама беременность, и разрешение от нее.

Боль яркая, пронизывает основание позвоночника. Но вот какое дело — встать тоже не могу, сводит ногу.

Ну дура… На кой черт я тут столько сидела?

Кое-как перемещаю тяжесть тела на руки, упираюсь на пол коленями и так, на карачках, добираюсь до пуфика, что стоит у самой двери. Поднимаюсь.

Старая развалина! Беременная к тому же.

Слезы как по команде снова появляются на глазах.

Вот так, всхлипывая, я подхожу к двери, чтобы проверить, заперта ли.

И вздрагиваю, услышав, как кто-то громко в нее стучит.

Нервно сглатываю, подхожу к глазку.

А там цветы, мои любимые белые розы. Откуда им тут взяться?

Мгновенно забываю про боль в пояснице и копчике.

— Кто там? — настороженно спрашиваю.

Неожиданно слышу голос Арама:

— Мам, прости нас, пожалуйста!

Слова бьют точно в сердце.

Прямое попадание.

Оно раскалывается надвое. Одна половинка Араму, другая Артуру.

Сыночки мои ненаглядные!

Пришли! А что же тогда значило их сообщение?

Быстро вытираю со щек слезы, машу на лицо руками, чтобы хоть немного прийти в себя. Ведь не хочу встречать детей зареванной.

Открываю.

Перед дверью и вправду стоят дети, оба с виноватыми лицами и мольбой во взгляде. А позади них Мигран, причем примерно с таким же выражением лица.

Мне вручают цветы, и я беру их, шокированная составом гостей.

Эти трое страшно похожи.

Черным цветом волос, глаз, строением лица, даже тембром голоса. А еще безжалостным отношением ко мне.

Я моментально ощетиниваюсь, меряю мужа бешеным взглядом.

— Что ты тут делаешь?

И снова за него заступаются дети.

— Мам, не ругайся, он нас просто привез, — машет руками Арам.

— Я только… — начинает Мигран.

— Ты уходишь, — я тычу указательным пальцем в сторону лестницы, — а вы заходите, и никак иначе.

Дети юркают в квартиру, а Мигран продолжает смотреть на меня с мольбой.

— Уходи! — кричу на него. — И цветы свои забери!

Он морщится, подмечает:

— Это дети тебе купили.

А потом разворачивается и с грустным видом уходит.