— Ни в коем случае. Я помню силу твоих щелбанов. Ненавижу их, — кривлюсь я.

— То-то же, — папа тянется ко мне, но я отклоняюсь назад.

— Не в этот раз, старик, — смеюсь я, отмахиваясь от его руки.

— Как ты назвал меня, пацан? — прищуривается папа.

— Ладно, прекратите это, — мама машет между нами полотенцем. — Вы никогда не могли остановиться. Слово за слово, а потом у нас перевёрнутый стол, и вся еда по дому. И это ты начинал, — она указывает на отца.

— Он выводил меня из себя, и я пытался поймать его, чтобы надрать ему зад, — оправдывается отец.

— Ты никогда не мог меня поймать, а мне нравилось, когда ты злился. Всем было весело, — смеюсь я. — И да, зачастую тебя под столом бил Мирослав, а не я. Он обожал наблюдать, как ты заводишься.

— Что? — папа удивлённо приподнимает брови.

— Ага. И он этим гордился, — киваю я.

— Вот же мелкий засранец. Я ему зад надеру. Но почему ты молчал? Я же думал на тебя, — удивляется отец.

— Потому что Мирослав это делал всегда, когда у кого-то было плохое настроение, или мы получали плохие оценки, или у вас на работе были проблемы. Он пытался развеселить всех, — улыбаюсь я.

— У нас лучшие дети, — всхлипывает мама и бросает взгляд на дверь.

— Давайте есть, — предлагаю я. — Я давно уже нормально не ел. Меня Лопесы избаловали. То устрицы, то лобстеры, то стейки.

— Бедненький, нам тебя пожалеть или дать тебе под зад? — спрашивает отец, выгибая бровь и раскладывая всем еду.

— Покорми, — улыбаюсь я. — Ну, можно и пожалеть.

— Доминик всегда тебя баловал, — качает головой мама. — Всегда. Даже когда мы не хотели видеть его у нас, но нам приходилось это делать, он никогда не был грубым ни с кем. Он всегда что-нибудь приносил и особенно тебе. Садился рядом с тобой, словно ты мог оказать ему поддержку против нас. Наверное, нам стоит извиниться перед ним. Мы очень плохо вели себя с Домиником.

— Он в порядке. Извинений этот придурок не заслужил, — фыркает папа.

— Но он тебе нравится, — улыбаюсь я. — Тебе очень нравится Доминик. Кто бы мог подумать, да?

— Тебе лучше занять рот едой, Михаил, пока эта еда не оказалась у тебя за шиворотом, — папа угрожает мне вилкой, и я прыскаю от смеха.

— Только не это. Однажды ты так и сделал. Боже, наша дочь не разговаривала с тобой целых две недели, а она обожала болтать, — смеётся мама. — И всё из-за того, что она не хотела есть брокколи. Она сидела за столом дольше всех, и ты психанул.

— Я не горжусь этим, но мы опаздывали на самолёт, а она ныла и ныла. Я не виноват.

— Мы никогда не ели брокколи, — признаюсь я.

— Вы всегда ели брокколи, — качает головой мама.

— Не-а, — смеюсь я. — Просто мы умели незаметно выбросить её. Вы помните, что после ужинов или обедов, когда была брокколи, мы всегда пачкались чем-то?

Оба родителя кивают.

— Так вот, мы специально это делали, так как каждый из нас с братом прятал брокколи в карманы и позже выбрасывал в туалет. А потом мы пачкались, чтобы было незаметно.

— Вот же вы засранцы, — смеётся папа.

— Но зато нас не поймали, — довольно улыбаюсь я. — Никогда. И брокколи была не единственным блюдом, которое мы ненавидели. Помните, что все наши растения умирали на кухне? Вы ещё думали, что это из-за отсутствия света, и переносили их поближе к окнам? Это из-за нас. Мы выливали в горшки кисель, молоко с мёдом и различные супы.

— Вы монстры, — громко смеются родители.

— А как иначе? Вы постоянно выдумывали очередное извращение с едой. Мы выживали.

— И я зуб даю, что все варианты выдумывал ты, — журит меня мама.

— Вообще-то, нет. Это был Мирослав. Фантазии у него было хоть отбавляй. Он спасал нас. Но когда Мирослав обижался, и вы кормили нас чем-то таким, то приходилось есть это, так как он не подсказывал нам, как избавиться от еды.

— А я ещё всегда хвалила его и считала, что хотя бы один сын у нас не привередлив. Обманщики, — цокает и качает головой мама.

Она снова смотрит на дверь, и в её взгляде появляется печаль.

Мы с отцом переглядываемся, понимая, что нужно снова отвлечь её.

— А помните нашу поездку в Диснейленд? Вы меня потеряли, — вспоминаю я.

— Нет, даже не думай, Михаил, снова ныть об этом. Мы не теряли тебя, это ты сбежал от нас, чтобы пригласить на свидание принцессу. Нет, этот номер ещё раз не пройдёт, — быстро реагирует отец.

— Вы меня потеряли, и точка. Мне было страшно, — тяну я.

— Не было тебе страшно, мы выловили тебя в чёртовом пруду. Ты мешал катающимся, потому что возомнил себя рыбаком, и нас едва не выгнали оттуда.

Я пожимаю плечами и нахожу ещё одно воспоминание. И так потихоньку я не даю ни одному из них снова вспомнить о том, что Павел так и не пришёл. Это странно. По моим ощущениям он должен был прийти. Павел просто не смог бы сопротивляться моей манипуляции. Я так делал раньше, чтобы он был в безопасности. Я сомневался в каком-то качестве в нём, а он упрямо доказывал, что я просто идиот.

— Я пойду прилягу. У меня разболелась голова, — шепчет мама и снова бросает взгляд на дверь.

— Иди с ней, я всё уберу, — говорю отцу.

Он кивает мне и сжимает моё плечо, а затем уводит маму. Уже сверху доносится до меня, как она всхлипывает и винит себя в том, что Павел не пришёл.

Загружаю всю посуду в посудомоечную машину и хмурюсь. Это просто неправильно. Я ошибся? Боже, как бы мне ни хотелось ошибаться в Павле и в своих надеждах. Но, выходит, я ошибся. Есть один вариант, чтобы проверить это.

Открыв балконные двери, выхожу в прохладу ночи и спускаюсь по веранде в небольшой сад. Поднимаю голову к небу и закрываю глаза. Волосы на затылке встают дыбом, и я распахиваю глаза, широко улыбаясь.

— Ты мог бы и в дом зайти, — оборачиваясь, говорю я.

Павел стоит прямо напротив меня, глядя сурово и с долей ненависти и злобы.

— С чего ты взял, что я должен был зайти туда? — фыркает он.

— Я не говорил «должен», а сказал «мог». Это разные вещи. Мама хотела тебя увидеть. Она очень расстроилась, оттого что ты не пришёл. Она готовила запеканку. Хочешь, я отложу для тебя? — предлагаю ему.

— Чего ты добиваешься, Михаил? — рычит Павел, подходя ко мне вплотную. — Мне на хрен не сдалось ничего от вас. Я сам по себе. Запомни это и отвали от меня. Я твой враг.

— Тебе легче становится, когда ты врёшь себе? — усмехаюсь и склоняю голову набок.

— Я не вру. Это ты, блять, решил стать миротворцем. Где ты, блять, был херову тучу лет назад? — постоянно фыркая, он резко отходит от меня.

— Когда ты ощущал себя уязвимым, или когда Грег пытался угрожать тебе моей жизнью, ты всегда ругался. Всегда. Обычно ты говорил очень тихо и спокойно, но когда тебя задевали, или когда ты боялся, или, вообще, внутри тебя всё боролось с собой, ты матерился, как сапожник. Это было умилительно, — говорю я.

Павел замирает и поворачивает голову ко мне. Его светлые глаза расширяются от осознания того, что я помню его.

— Тогда, видимо, и то, что ты меня кинул, тоже стало для тебя умилительным, — с ненавистью выплёвывает он.

— Я никогда не бросал тебя. Никогда. Я защищал тебя. Сегодня я был в том доме и всё вспомнил, Павел. Я вспомнил тебя. А ты помнишь меня? Помнишь, как мы вместе противостояли Грегу? Помнишь, что он делал с нами?

— Я помню всё, — рычит он. — Буквально всё. И я помню твои грёбаные обещания, никогда не бросать меня и не вышвыривать из нашей семьи. Нашей. Только ты и я. Но ты, блять, просрал это. Ты меня кинул там. Одного.

— Я не понимаю, о чём ты говоришь. Твоя семья это не только я, Павел, у тебя есть мама и…

— Да заткнись ты! — кричит он. — Заткнись, ублюдок. Не веди себя так, словно ты ангел. Ну, конечно, Михаил лучше всех. Михаил у нас уникальный. Только, блять, Михаила мы все спасаем. Ты предал меня.

Павел толкает меня в плечо.

— Ты меня кинул, — ещё один толчок, и я делаю шаг назад.

— Ты нарушил все обещания, — ещё один.

— Ты забыл обо мне, — ещё один.