А с другой стороны, были вот такие вот риски, что ты на какого‑нибудь шпиона в разработке наткнёшься и, не будучи абсолютно ни в чём виноват, пострадаешь, попав под горячую руку.

Нервы у Шадрина были натянуты, как канаты.

Хорошо хоть, что в приёмной долго сидеть не пришлось. Там всего‑то один человек был перед ним, который быстро решил с помощником свой вопрос, и его тут же и пригласили.

– Здравствуйте, Павел Васильевич, – пожал он руку помощнику, войдя в его кабинет. – Велели вот сразу после приезда к вам обратиться за разъяснениями.

Сопоткин смотрел на Шадрина как‑то даже сочувственно, что вызвало у него определённое облегчение.

Похоже, что и в самом деле ничего особо страшного нет. Просто какое‑то недоразумение произошло, которое его затронуло. И помощник сам тоже понимает, что он, Шадрин, лично ни в чём не виноват, но деться никуда не может, потому что по вопросам безопасности МИД вынужден ориентироваться на мнение спецслужб.

Ходили, правда, слухи, что если ты под протекцией самого Громыко находишься, то он способен заткнуть спецслужбы вместе с их ценным мнением. Но Шадрин‑то прекрасно знал, что к нему это ни в коей мере отношения не имеет.

– В общем так, Владимир Иванович, – начал разговор Сопоткин. – Не буду тянуть, быстренько изложу ситуацию. Дочка ваша, к сожалению, в ваше отсутствие совсем от рук отбилась.

Сын первого заместителя министра иностранных дел Макарова повёл её во французское посольство на дипломатический приём, раздобыв где‑то приглашение, а она там пустилась во все тяжкие. Поссорилась с ним, демонстративно напилась вина. И давай с иностранцами миловаться да разбалтывать всякие военные тайны.

Шадрин, слушая это, сидел не дыша в глубоком шоке…

– Ну, про военные тайны я, конечно, утрирую, – продолжил Сопоткин, по-прежнему посматривая на него сочувственно. – Но сами понимаете: будучи девушкой сына заместителя первого министра, можно, к сожалению, узнать гораздо больше, чем наше государство бы устраивало. Так что кто его знает, что она там и кому разболтала.

Повезло хоть, что на определённой стадии лично первый заместитель министра Макаров, который там тоже по случаю был, заметил это происходящее безобразие и отправил её с одним из членов советской делегации домой.

Шадрин, видимо, совсем бледный сидел, потому что помощник министра встал, взял графин, налил ему воды в стакан и заставил ее выпить. Вернувшись на место, продолжил:

– Вот как‑то так, к моему огромному сожалению, – развел руками Сопоткин. – Сами понимаете, что всё же это французское посольство. И у иностранцев мог в результате возникнуть в ваш адрес шантажный потенциал, который они могли бы постараться реализовать.

Поэтому лично министром и было принято решение, что нечего подвергать вас таким рискам. И ближайшие несколько лет вы будете работать в протокольном отделе, за рубеж никуда не выезжая.

Шадрин молчал, как громом поражённый всем услышанным.

– Ну и просьба соответствующая к вам, – добавил Сопоткин. – Если всё же вдруг какой‑то подозрительный иностранец на вашем горизонте возникнет после всех этих событий, то следовать строго по инструкции, которую вы, конечно же, уже давно прекрасно изучили.

Шантажировать вас теперь им особо нечем, раз уж нам всё стало известно об этом происшествии. Но наши враги могут теперь вообразить, что вы, разочаровавшись в своей карьере, захотите продать свою родину. Поэтому будьте бдительны, но не думайте, что с вашей карьерой теперь все совсем уж плохо. Андрей Андреевич высказался в том духе, что надо вам дочку вашу куда-нибудь надёжно пристроить, и со временем снова сможете поехать куда-нибудь за рубеж, поскольку лично к вашей работе никаких претензий не имеется, посол о вас очень хорошо отзывается. Так что ещё раз вынужден вам посочувствовать. Не у вас одного такая проблема с оставленными в Советском союзе без присмотра детьми. Но как есть, так есть. Если вам нужен мой совет, то выдайте поскорее просто вашу дочку замуж, пусть она лучше семьёй и детьми занимается, чем иностранные мероприятия посещает.

На этом и попрощались. Шадрина пошатывало, когда он покидал кабинет помощника министра.

У Шадрина с женой была договорённость, что, едва он, узнав, что произошло, выйдет из МИД, как тут же ей домой перезвонит и сообщит, что же произошло, чтобы она не терзалась, пока он до дома доберётся. Ну, разумеется, если там не какая-то уж совсем страшная ситуация, в которую КГБ вовлечено. На такую тему телефонный звонок, конечно, делать уже не стоит.

Но Шадрин не почувствовал в себе никаких сил, когда вышел из МИД, звонить домой и с женой разговаривать. Он чувствовал себя преданным и был абсолютно раздавлен.

«Как же так? Как могла его Машенька вот так вот поступить? Умница, отличница… А то, про что рассказал Сопоткин – это словно не его девочка была!»

Подумать только – поссориться с сыном первого заместителя министра на иностранном приёме, да ещё на его же глазах! После этого напиться и пойти по рукам иностранцев. Как это вообще возможно?

А самое страшное – он абсолютно не представлял, как это жене своей говорить. У неё и так гипертония уже. А если на неё такое обрушить – что от её здоровья вообще останется? Она и так тяжело пережила этот внезапный отъезд из Румынии…

Взяв такси, он напряжённо думал всю дорогу до дома. Достаточно быстро решил, что жене такое говорить точно не стоит – это её убить может.

«А дочка? Догадывается ли она, в чём причина их досрочного возвращения из дипломатической командировки? По идее, должна догадываться…»

Чёрт! Вот если бы знать, что вот так вот всё произойдёт, и причина его досрочного возвращения именно в этом, – то ни в коем случае нельзя было жену домой одну отпускать.

«Если Маша поняла, в чём она виновата, то она, конечно, уже маме обо всём рассказала. И сейчас Вероника там, наверное, в истерике. Но кто бы знал…»

Время, к сожалению, отмотать назад совершенно невозможно. Но всё же он подготовился к тому, чтобы, если Маша не догадалась и маме не разболтала, намекнуть на то, что имела место та самая версия, про которую они боялись в Румынии: что он с кем‑то не тем переговорил. А кому‑то из КГБ, кто присматривал за этим подозрительным человеком, что‑то не то послышалось в их разговоре.

Роль такую он был готов сыграть легко, тем более что никакой какой‑то ярости по отношению к дочери он не чувствовал. Женщин своих – и жену, и мать, и дочь – он любил пуще жизни, хоть никогда и не говорил им об этом, но всегда знал это и чувствовал.

Да, дочь повела себя очень странно. Но это же их вина с супругой: из‑за своей работы оставили её без присмотра. И, похоже, авторитетами для неё стали совсем не те люди, к которым стоило бы прислушиваться.

С чего бы иначе скромная отличница и комсомолка повела себя вот таким вот образом на французском приеме?

Так что, если дети совершают глупые поступки, то родителям прежде всего нужно самих себя в этом винить, а не обрушиваться на детей.

«Чёрт с ней, с этой карьерой! Из обоймы же не выкинули. Семья важнее всего!»

Выйдя из такси, Шадрин несколько минут постоял около подъезда, собираясь с мыслями и готовясь играть роль главного виновника произошедших неприятностей. Но когда всё же, решившись, поднялся на лифте и вошёл в свою квартиру, понял, что играть ему ничего особо не придётся.

И мама, и жена, и дочка – все были в соплях, лица красные, заплаканные. А дочка тут же бросилась к нему в объятия, лепеча:

– Папочка, я так перед вами виновата, так виновата! Прости меня, пожалуйста, я больше никогда так не буду поступать…

Москва

Встречу с Раулем Кастро нам организовали на территории кубинского посольства.

Ну да, в принципе, совершенно логично, – вряд ли бы кто‑нибудь в кубинском посольстве был готов отправить нас вместе с Раулем в обычный советский ресторан с этой целью. Ни в одной стране мира так не делается. Ясно, что при самых дружеских отношениях двух стран встреча чиновника такого уровня с гражданином данной страны будет неизбежно максимально тщательно фиксироваться спецслужбами, если у них появится для этого возможность. Никто не будет в силах отказаться от возможности заполучить интересную информацию в ходе такой вот беседы.