— Вы невозможны.

— А вы слишком поздно решили, что вам не нравится моя самостоятельность.

Он устало провел рукой по лицу. Злость в нем не исчезла. Просто стала тяжелее и тише.

— Элиза начала с подозрений к Орину, — произнес он наконец. — Потом заподозрила тетку. Потом решила, что Селеста знает больше, чем говорит. Я не поверил ей сразу. Сказал, что она ищет злой умысел там, где, возможно, просто плохое лечение и общее напряжение. Она…

Он замолчал.

— Продолжайте.

— Она посмотрела на меня так, будто я уже предал ее одним этим сомнением.

Я молчала.

— За три дня до смерти она попросила не пить вечерний настой. Сказала, что хочет увидеть, что будет без него. Я согласился. В ту ночь у меня был приступ. Настоящий. Тяжелый. С судорогой, потерей речи и памятью кусками. После этого я сказал ей больше не лезть в лечение. Сказал, что если ей скучно в восточном крыле, пусть займется домом, но в мою болезнь — не суется.

Он говорил без украшений. Очень ровно. И именно от этой ровности по коже шла дрожь.

— А через три дня она умерла, — тихо сказала я.

— Да.

— И после этого вы решили, что были правы.

Он закрыл глаза.

— После этого я решил, что мое недоверие оказалось безопаснее ее наблюдательности.

Вот оно. Корень. Грязный, человеческий, мужской и совершенно не театральный. Он не спас ее не потому, что не любил. Не потому, что был глуп. А потому, что предпочел поверить в контролируемую болезнь вместо неконтролируемого ужаса, в котором собственная семья и лекарь могут годами ломать тебя руками, а ты этого не видишь.

Я выдохнула медленно.

— И теперь вы хотите, чтобы я тоже остановилась.

— Да.

— Потому что боитесь, что если я дойду до того же места, то следующий гроб в этом доме уже не вызовет у вас права на ошибку.

Он открыл глаза.

— Не надо это произносить.

— Надо.

— Зачем?

— Чтобы вы сами услышали, что именно пытаетесь сейчас сделать. Не защитить меня. Остановить там, где, по вашему опыту, женщина становится слишком опасной для чужой системы.

— Потому что я знаю цену.

— А я знаю цену отступления.

Мы снова замолчали.

Снаружи дождь бил по карнизу так, будто хотел вбить весь дом глубже в землю. В комнате пахло мокрым камнем, остывшим чаем и той усталостью после ссоры, когда уже невозможно сделать вид, что ничего не сказано.

Рейнар сел на край кровати. Очень медленно. Будто внезапно устал не только телом, но и памятью.

— Вы не понимаете, — сказал он тише. — Если бы я тогда послушал ее раньше…

— Но вы не послушали.

— Да.

— И теперь решили, что лучший способ искупить это — запретить второй женщине идти туда же.

Он вскинул голову.

— Я не пытаюсь искупить.

— Нет. Вы пытаетесь не повторить боль. Это разные вещи.

Я подошла ближе и остановилась перед ним. Не слишком близко. Достаточно, чтобы он понял: сейчас я не добиваю. Сейчас я просто не дам ему снова спрятать смысл под злость.

— Послушайте меня внимательно, — сказала я. — Я не Элиза. Не потому, что хуже. И не потому, что лучше. Просто не она. Я пойду туда по-другому. Грубее. Злее. Быстрее. И да, возможно, опаснее. Но я все равно пойду. Потому что если мы оба теперь знаем, что ее подозрения были не истерикой, а правдой, остановиться — значит предать ее уже окончательно.

Он смотрел на меня так долго, что у другого мужчины на этом месте уже началась бы красивая усталая нежность. Но Рейнар, к счастью, не был другим мужчиной.

— Вы опять решили все за двоих, — произнес он.

— Нет. За себя.

— А за меня?

— За вас я пока решила только то, что вы будете злиться и выздоравливать одновременно. Это, похоже, ваш привычный жанр.

Угол его рта дрогнул. Чуть-чуть. Почти болезненно.

— Ненавижу, когда вы так говорите.

— Врете. Иногда вам даже нравится.

Он покачал головой.

— Вы слишком уверены в себе.

— Нет. Просто мне уже не пятнадцать, чтобы путать мужской страх за женщину с правом ею руководить.

Это его задело. Но не так, как раньше. Уже не как нападение. Как точное попадание.

— Хорошо, — сказал он спустя паузу. — Тогда слушайте мое условие.

— Еще одно? Я начинаю чувствовать себя не женой, а подписантом упрямого договора.

— Не лезьте в северное крыло одна.

Я моргнула.

— Что?

— Вы меня услышали.

— И это ваш компромисс? Запретить мне только половину опасных глупостей?

— Это не шутка, — сказал он резко. — Селеста не похожа на тетку. Она не давит в лоб. Она ждет. И если вы действительно нашли у нее то, что нашли, значит, в северном крыле есть еще что-то. Туда не ходят одной.

Я смотрела на него и вдруг поняла, что вот сейчас в нем нет ни контроля, ни желания командовать. Только очень неприятное знание о том, как именно устроены некоторые комнаты этого дома.

— Хорошо, — сказала я.

Он явно не ожидал такого быстрого ответа.

— Хорошо?

— Да. Не одна. Но пойду.

— Разумеется.

— Не начинайте. Вы сами выбрали промежуточный вариант.

Он устало потер переносицу.

— Вы сведете меня с ума раньше, чем поставите на ноги.

— Пустяки. Лишь бы не Орин.

На этот раз он действительно усмехнулся. Коротко. Сухо. Но уже без прежней чистой ярости.

Я отошла к столу и взяла лист с выписками.

— Еще одно. Сегодня мне нужны старые записи о вашей лихорадке после отказа от настоя. Той самой ночи, когда Элиза попросила вас не пить.

— Зачем?

— Потому что если это был настоящий приступ, я хочу понять, не было ли до этого скрытой отмены другого вещества. А если приступ вам красиво помогли усилить, то это вообще отдельный повод не дать дому спокойно дожить до ужина.

Он поднял на меня взгляд.

— Вы правда не умеете останавливаться.

— Уже поздно переучивать.

Дождь за окном начал стихать. Вместо тяжелого барабана остался ровный, почти ленивый шорох. В такой тишине дом особенно хорошо прислушивается к себе. И я знала: после вчерашнего чая, сегодняшнего разговора и найденных цветочных сюрпризов восточное крыло больше не воспринимают как комнату больного. Теперь это была территория, где слишком быстро начала расти чужая воля.

А чужая воля в таких домах всегда раздражает сильнее, чем болезнь.

— Ладно, — сказал Рейнар спустя паузу. — Записи могут быть в старом ящике у окна. Не в этом крыле. В бывшем кабинете отца, который потом отдали под архив. Ключ у Тальвера.

— Прекрасно. Значит, сегодня я иду за архивом.

— Я же только что сказал — не одна.

— Да. И уже думаю, кого из нас двоих это раздражает сильнее.

Он посмотрел на меня поверх усталости и злости, как на бедствие, которое уже не отменить, остается только научиться жить в одном доме.

— Вы правда хотите ослушаться меня именно как жена, — сказал он вдруг.

Я замерла.

И вот тут стало по-настоящему неудобно.

Потому что он назвал это именно так, как я сама уже успела про себя почувствовать — зло, неохотно и совершенно не вовремя.

— Не выдумывайте, — сказала я слишком быстро.

— Вы плохая лгунья, когда злитесь.

— А вы слишком наблюдательны для человека, которого годами делали туманом на ножках.

Он усмехнулся едва заметно.

Я отвернулась к окну, чтобы не видеть его в эту секунду.

Проклятье.

Меньше всего мне сейчас нужны были нюансы между нами. Система, яд, архив, Элиза, северное крыло — уже более чем достаточно. Но тело и голова редко спрашивают разрешения, когда вдруг понимают что-то неприятное о собственных мотивах.

Да, я хотела ослушаться его не только потому, что была права.

Я хотела ослушаться именно потому, что он впервые запретил мне идти глубже не как хозяин и не как больной, а как мужчина, который уже один раз не удержал женщину от этой глубины и теперь не хочет смотреть, как это повторяется.

Очень жаль.

Потому что именно в такие моменты мне всегда хочется идти еще дальше.