Я проснулась рано — не потому, что выспалась, а потому, что от злости вообще трудно спать глубоко в доме, где половина мебели, кажется, состоит из вежливого преступления. Сначала проверила Рейнара. Он спал неровно, но без дрожи и без той тяжелой медикаментозной пустоты, которая раньше, по словам Элизы, делала его по утрам почти неузнаваемым. Уже одно это стоило вчерашнего вечера.

Я только успела записать несколько наблюдений на отдельный лист — пульс ровнее, кожа теплее, реакция на пробуждение яснее, — как он открыл глаза и уставился на меня тем взглядом, которым мужчины обычно встречают либо врага, либо очень личную неприятность.

— Вы что делаете? — спросил он хрипло.

— Работаю.

— Надо было сказать проще: шпионите у кровати.

— Не льстите себе. Если бы я шпионила, вы бы об этом не узнали.

Он медленно сел. Сегодня это далось ему легче, и именно поэтому у меня испортилось настроение. Не из-за улучшения. Из-за того, что я уже заранее представляла, как быстро семья заметит эту разницу и начнет перестраивать давление.

— Вы выглядите так, будто кому-то уже мысленно вспороли живот, — сказал он.

— Пока только нескольким людям по очереди. Доброе утро.

— И вам, миледи-угроза.

Я подошла ближе и протянула ему воду.

— Пейте.

— Это приказ жены?

— Нет. Это усталость врача, который не хочет начинать утро с вашего обморока до завтрака.

Он выпил почти полчашки, не споря. Тоже плохой признак. Мужчины, которые быстро учатся слушаться в вопросах здоровья, обычно либо совсем сломаны, либо достаточно умны, чтобы понять: сопротивление уже не делает их сильнее. Я надеялась на второе.

— Сегодня вам лучше, — сказала я.

— Значит, к вечеру станет хуже. Чтобы все были довольны симметрией.

— Не обязательно.

— Вы сами в это верите?

Я смотрела на него несколько секунд.

— Нет. Но я верю, что сегодня они будут осторожнее. После вчерашнего им уже нельзя бить грубо. Значит, начнут действовать тоньше.

Он поставил чашку на столик.

— Селеста.

— Да.

— И Орин.

— Да.

— И, вероятно, тетка.

— Да.

— Вы произносите это так, будто уже составили список на казнь.

— Не драматизируйте. Пока только на последовательный разбор.

Я села напротив него, положив на колени лист с заметками Элизы. Не тетрадь. Только выписанные факты. Я не собиралась сразу выкладывать на стол все, что прочла ночью. У правды плохая привычка ломать людей не только потому, что она страшная, но и потому, что ее слишком много дают сразу.

— Нам нужно поговорить об Элизе, — сказала я.

Его лицо сразу стало жестче.

— Уже говорили.

— Вскользь. Теперь — серьезно.

— Не сегодня.

— Сегодня.

— Я сказал нет.

Вот так. Спокойно. Без крика. И именно поэтому ударило сильнее.

Я медленно подняла глаза.

— Это не просьба о романтическом прошлом, Рейнар. Это часть вашей же истории болезни. Она видела то же, что вижу я. И умерла после этого. Мне нужно знать все.

— Мне не нужно, чтобы вы лезли в ее смерть дальше, чем уже влезли.

— А мне не нужно, чтобы вы делали вид, будто ее смерть — отдельная трагедия, а не кусок той же схемы, которая сейчас работает и на вас.

Он резко отвернулся к окну.

— Вы не понимаете.

— Тогда объясните.

— Нет.

Я почувствовала знакомое холодное раздражение, которое всегда появляется, когда умный пациент вдруг начинает защищать не свое здоровье, а свою боль. Самое бессмысленное и самое человеческое упрямство на свете.

— Прекрасно, — сказала я. — Значит, вы будете лежать здесь, подозревать всех по очереди, а я должна угадать, на каком именно месте покойная жена пыталась вас вытащить, пока вы были слишком заняты ролью сильного мужчины, которому неприятно признавать, что его травят красиво.

Он повернулся так резко, что я едва не пожалела о тоне. Едва.

— Не смейте говорить о ней так.

— А как мне говорить? С нежностью? С восковой скорбью, как в ваших портретах? Элиза не для того писала эти тетради, чтобы вы теперь защищали ее память от правды.

Молчание стало жестким, как удар по лицу.

Он смотрел на меня, и в его взгляде впервые за последние дни не было ни иронии, ни усталого уважения, ни злой внимательности. Только почти чистая ярость.

— Вы читали все? — спросил он тихо.

— Да.

— Без моего разрешения.

— Да.

— И решили, что теперь имеете право раскладывать ее смерть по вашим удобным выводам.

— Нет. Я решила, что если одна женщина в этом доме уже попыталась вас спасти и ее за это убрали, то вторая не имеет роскоши быть деликатной.

Он встал.

Слишком резко для человека в его состоянии. Слишком резко даже для человека в хорошем состоянии. Но злость иногда поднимает лучше любого настоя — просто потом за это приходится дорого платить телом.

— Хватит, — сказал он.

Я тоже встала. Медленнее.

— Нет.

— Я сказал — хватит.

— А я говорю — поздно. Вы уже позволили мне увидеть достаточно. Теперь либо вы рассказываете, что между вами с Элизой произошло в последние недели перед ее смертью, либо я сама дойду до этой правды через слуг, шкафы и чужие комнаты. И гарантирую: вам мой способ понравится еще меньше.

Он стоял напротив. Высокий, злой, бледный, с тем опасным напряжением, когда мужчина уже не больной и не слабый, а просто не привык, что женщина идет на него лоб в лоб там, где все остальные предпочитали или поддакивать, или шептать за спиной.

— Вы забываетесь, — произнес он.

— Нет. Это вы вдруг вспомнили, что вам не нравится, когда я лезу глубже туда, где становится по-настоящему больно.

— Потому что вы не понимаете, куда именно лезете.

— Тогда объясните.

— Не хочу.

Вот это уже было честно. И, к сожалению, хуже любого отказа под красивой формулировкой.

Я скрестила руки на груди.

— Отлично. Значит, у нас новая стадия брака. Вы запрещаете мне копать не потому, что это опасно, а потому что не готовы видеть, что первая женщина тоже пришла к тем же выводам, что и я.

— Не смейте превращать ее в аргумент.

— А вы не смейте превращать ее в запертую комнату, из которой удобно вынесли все живое, оставив только траур и портрет.

Он сделал шаг ко мне. Небольшой. Но я почувствовала это всем телом — не угрозу, а плотность момента. Мы стояли слишком близко, слишком зло и слишком честно для людей, которых поженили насильно и которые еще вчера считали друг друга скорее проблемой, чем чем-то личным.

— Вы думаете, — сказал он сквозь зубы, — что спасаете меня, потому что умнее всех в этом доме. Потому что видите схему. Потому что не боитесь. А я думаю, что вы уже слишком похожи на нее именно там, где мне бы очень не хотелось видеть повтор.

Я замерла.

Вот оно.

Не приказ. Не контроль. Не привычное мужское «не лезь, я сам». Совсем другое.

— Вы боитесь не за меня, — сказала я тихо. — Вы боитесь, что я дойду до того же места, до которого дошла она.

Он не ответил.

И этого молчания оказалось достаточно.

Меня будто ударило куда-то глубже, чем хотелось бы. Не жалостью к нему. Не нежностью. Я вообще не люблю эти размазанные слова, когда вокруг столько конкретной грязи. Меня ударило тем редким пониманием, которое возникает только в одну секунду: человек напротив запрещает тебе идти дальше не потому, что хочет снова все контролировать, а потому что однажды уже потерял женщину, которая пошла туда же.

И от этого у меня внутри вместо мягкости поднялось что-то куда опаснее.

Желание ослушаться.

Не как врачу. Как жене.

Проклятье.

Я ненавижу, когда отношения начинают усложнять работу.

— Рейнар, — сказала я уже ровнее, — если вы думаете, что после всего увиденного я отступлю только потому, что вам страшно повторения, значит, вы до сих пор плохо меня поняли.

— А если я прикажу?

Я чуть приподняла бровь.

— Попробуйте.

Он долго смотрел на меня. Потом выдохнул так, будто сам услышал, насколько нелепо это прозвучало бы между нами.