— И поэтому решила заглянуть мне в голову белым глазом?

— Почти.

Иара подошла к столу у стены, налила воды в кубок и подала мне.

— Пейте.

Я взяла, потому что во рту действительно было сухо.

Ледяная вода немного отрезвила.

Совсем немного.

— Значит, — сказала я, — проклятие первой ночи работает не только на крови и страхе. Оно еще и реагирует на… что? На желание? На признание? На вещи, которые никто из нас не собирался говорить?

— Да, — сказал Каэль.

— Отвратительно.

— Согласен.

— Перестаньте со мной соглашаться.

— Тогда перестань быть права в неудобных местах.

Я уставилась на него.

Проклятье.

Даже сейчас.

Даже после этого.

Он умудрялся отвечать так, будто между нами все еще возможен нормальный разговор, а не следовало бы немедленно сжечь часовню вместе с ним.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда вот вам еще одно неудобное место. Если ваш поцелуй может остановить Предел, это потому, что связь между нами уже идет быстрее, чем вы признавали. Верно?

Молчание.

Иара медленно поставила кувшин обратно.

Каэль не ответил сразу.

И этого уже хватило.

— Верно, — сказала я за него. — Отлично. То есть теперь я не просто в замке и не просто в узоре. Я уже подхожу к тому месту, где ваше проклятие может использовать не только мой страх, но и все остальное.

— Да, — сказал он.

Меня будто обожгло.

Потому что услышать это своими словами было одно.

А получить в ответ спокойное «да» — совсем другое.

— И вы молчали.

— Потому что до сегодняшнего дня это было только предположение.

— Ложь.

Он чуть наклонил голову.

— Нет.

— Вы почувствовали это раньше.

— Почувствовал возможность.

— И решили ничего мне не говорить.

— Да.

— Почему?

На этот раз его голос стал ниже.

— Потому что я не собирался подталкивать тебя к реакции, которую Предел мог бы принять за согласие.

Тишина.

Я смотрела на него и понимала две вещи сразу.

Первая: он прав.

Вторая: я ненавижу его за эту правоту.

Потому что если бы он сказал об этом раньше, я бы начала думать. Думать — значит чувствовать. Чувствовать — значит стать уязвимой. А здесь любая уязвимость мгновенно превращается в сырье для проклятия.

Но все равно.

Все равно мне хотелось кричать.

— Тогда слушайте, — сказала я. — Раз у нас уже пошла откровенность, я тоже скажу одну неприятную вещь. Ваш поцелуй не был просто способом закрыть отклик.

Часовня будто стала тише.

Даже свечи.

Иара не двигалась.

Каэль тоже.

— Ты злишься, — сказал он.

— Не уходите в сторону.

— Тогда скажи прямо.

Я медленно встала.

Сама не зная, зачем.

Может, потому что сидя это было бы слишком похоже на признание в слабости.

— Прямо? Хорошо. Если бы дело было только в Пределе, вы бы придумали что-то другое. Хватку. Боль. Кровь. Что угодно. Но вы поцеловали меня.

Он не шевельнулся.

— Да.

— И не надо сейчас делать вид, что это ничего для вас не значит.

— Я и не делаю.

У меня перехватило дыхание.

И вот теперь стало по-настоящему опасно.

Потому что я ожидала спора. Оправдания. Холодного расчета. Хоть чего-нибудь, за что можно уцепиться и снова сделать из него удобного врага.

Но он не дал.

— Тогда моя цена вот какая, — сказала я.

Голос прозвучал неожиданно твердо.

Даже для меня самой.

— Никаких прикосновений без моего разрешения. Никаких поцелуев как экстренной магии. Никаких решений за меня — ни для короны, ни для замка, ни для вашего Предела. Хотите, чтобы я осталась и пошла с вами дальше — вы перестаете обращаться со мной как с частью механизма.

Каэль смотрел на меня долго.

Потом спросил:

— И что взамен?

Я почти усмехнулась.

Вот он. Наконец-то. Не лорд, не чудовище, не хранитель. Просто мужчина, который понял язык сделки.

— Взамен, — сказала я, — я не сбегу до следующей ночи. Не попытаюсь сдать вас столице. Не сделаю вид, что не слышу, насколько все это уже завязано на мне. И, если придется, войду в то, что вы хотите мне показать, не как жертва и не как перепуганная дура.

— А как?

Я подняла подбородок.

— Как человек, который сам назначает цену своему участию.

Молчание длилось недолго.

Но мне хватило его, чтобы успеть почувствовать, насколько сильно бьется сердце.

И насколько сильно мне нужно, чтобы он согласился.

Проклятье.

Это уже само по себе было ошибкой.

— Хорошо, — сказал Каэль.

Я моргнула.

— Так просто?

— Нет. Но да.

— И вы не попытаетесь выкрутиться красивой формулировкой через час?

— Попытаюсь. Ты меня остановишь.

— Уже бесит.

— Вижу.

Угол его голоса снова дрогнул этой почти невыносимой сухой усмешкой, от которой все становилось только хуже.

Потому что мы оба прекрасно понимали: это не игра в остроумие.

Это то, как два человека пытаются не сорваться в пропасть раньше времени.

Иара очень тихо сказала:

— Тогда озвучьте вторую цену.

Я нахмурилась.

— Какую вторую?

Она посмотрела сначала на меня, потом на него.

— Ту, о которой вы оба уже подумали и ни один не хочет произносить первым.

Мне захотелось сделать вид, что не понимаю.

Но было поздно.

Часовня все еще помнила наш разговор. И, кажется, лгать в ней становилось сложнее, чем где бы то ни было.

— Если ночью отклик снова сорвется, — сказала Иара, — и простого удержания окажется мало, вам придется либо разорвать связь силой, либо стабилизировать ее через добровольный отклик. Третьего в этот раз может не быть.

У меня внутри все похолодело.

— Добровольный отклик — это что?

Никто не ответил сразу.

И это был очень плохой знак.

— Скажите, — произнесла я.

Каэль ответил первым:

— Это когда ты сама решаешь впустить меня в связь.

— Это все еще звучит как чудовищная метафора.

— Потому что ты не хочешь слышать прямой смысл.

— А прямой — какой?

Он выдержал паузу.

Потом сказал:

— Прикосновение. Поцелуй. Кровь. Иногда — близость. Не как право. Как согласие.

Во мне вспыхнула злость, яркая и спасительная.

— Ну конечно. Куда же без этого.

— Я не предлагаю это сейчас.

— Но допускаете как вариант.

— Да.

Я прошлась по часовне, лишь бы не стоять слишком близко к нему и не слишком долго думать о том, что именно еще осталось у нас между словами.

— Отлично, — сказала я. — Значит, если ночью все рухнет, у меня будет выбор между ножом, вашим лицом и добровольной близостью в проклятом круге. Прямо не книга, а мечта для терапии.

Иара невозмутимо ответила:

— На фоне последних трех невест это уже большой прогресс. У вас хотя бы есть выбор.

— Вы сегодня удивительно жестоки.

— Сегодня я просто не трачу время на утешение, которое не работает.

Я остановилась у стены и прислонилась к холодному камню спиной.

Нужно было подумать.

Быстро.

Трезво.

Без того, что творилось под кожей всякий раз, когда я вспоминала его поцелуй.

Потому что это и было самое опасное.

Не Предел.

Не корона.

Не даже лицо под маской.

Самое опасное — что в любой другой истории это можно было бы назвать притяжением.

А здесь любое притяжение немедленно превращалось в ресурс для проклятия.

— Тогда слушайте мою вторую цену, — сказала я.

Оба посмотрели на меня.

— Если ночью дело дойдет до добровольного отклика, это решение буду принимать только я. Не часовня. Не вы. Не Предел. И если я скажу «нет», вы не попытаетесь продавить меня тем, что иначе погибнет север.

Каэль ответил не сразу.

— Хорошо.

— И вы не тронете меня, пока не услышите это «да» ясно.

— Хорошо.

— И если я скажу «нет» слишком поздно, это все равно будет нет.

Он чуть заметно напрягся.