Отлично. Уже прогресс.

— Я слышала крики. Я видела кровь. И я чувствовала, как эта чертова железка у меня на голове чуть не прожгла мозг, когда вы приказали мне не выходить. Так что либо кто-то наконец объясняет мне, какого черта происходит в этом замке, либо я сама иду искать ответы.

Каэль молчал.

Иара тоже.

Потом он произнес:

— Ты никуда не пойдешь.

— Снова этот тон.

— Потому что ты все еще жива.

— А, так это у нас уже считается романтикой?

Иара прикрыла глаза. Наверное, мысленно выбирала, кого придушить первой.

Каэль сделал еще шаг.

Теперь между нами оставалось метра два.

— Нижняя печать треснула, — сказал он. — На краткий миг. Этого хватило, чтобы одна тварь прошла через разлом раньше, чем ее отбросило назад.

У меня пересохло во рту.

— Тварь.

— Да.

— Та сторона. Голоса. Чужие лица. Вот это все?

— Да.

— И вы хотите, чтобы я спокойно спала после такой формулировки?

— Нет. Я хочу, чтобы ты поняла: все стало хуже с твоим приездом.

Я застыла.

— То есть это все из-за меня?

— Не обязательно из-за. Но связано с тобой — да.

Меня будто ударили.

Не физически. Так бьют словами, после которых приходится заново держать спину.

— Очень удобно, — сказала я тихо. — Привезти женщину в проклятый замок, а потом сказать, что с ней все стало хуже.

— Я не обвиняю тебя.

— Еще бы. Вы просто ставите перед фактом.

— Потому что это факт.

Я посмотрела на него и вдруг отчетливо поняла, как сильно хочу сорвать с него эту маску. Не чтобы увидеть лицо. Чтобы хотя бы раз лишить его права говорить мне подобные вещи из-под белой неподвижности, за которой не видно ни боли, ни сомнения, ни цены его собственных слов.

— Выйду, — сказала Иара тихо.

Я резко повернулась к ней.

— Нет.

Она подошла ближе и, к моему удивлению, очень быстро коснулась моих пальцев.

— Иногда, миледи, худшее в комнате — не тот, кто опаснее, а тот, кто мешает сказать правду до конца.

После этого она поклонилась Каэлю — коротко, без раболепия — и ушла.

Дверь закрылась.

Мы остались вдвоем.

Я слышала, как за стеной воет ветер.

Как в камине шипит полено.

Как у меня колотится сердце.

Каэль не двигался.

— Ты боишься меня, — сказал он.

Не вопрос.

Утверждение.

Я горько усмехнулась.

— Наконец-то заметили.

— Нет. Наконец-то признала.

— Я и раньше не скрывала.

— Нет. Раньше ты злилась. Сейчас боишься.

Я сжала руки в кулаки.

— А вы, я смотрю, отлично разбираетесь в женских лицах.

— Только в тех, которые собираются меня ударить.

— Это еще не отменялось.

И вдруг — неожиданно даже для самой себя — я швырнула в него первое, что попалось под руку.

Это оказался тяжелый серебряный кубок со столика у кровати.

Каэль поймал его в воздухе.

Одной рукой.

Легко.

Даже не моргнув.

Я ненавидела его в этот момент так сильно, что это почти помогло не заплакать.

Он поставил кубок на стол.

— Уже лучше, — сказал он.

— Что лучше?

— Ты снова злишься.

— Вы больной.

— Не спорю.

Я резко втянула воздух.

— Почему вы пришли?

Он молчал секунду.

— Проверить, что ты в комнате.

— Это можно было сделать через дверь.

— И еще посмотреть, сработал ли обруч.

Я вскинула руку к вискам.

— Значит, это вы…

— Нет. Не я его обжег.

— Тогда что?

— Он связал тебя с тем, что произошло внизу.

— Почему?

— Потому что ты уже внутри узора.

С меня хватало этих их слов: узор, предел, печать, трещина. Все как будто объясняет — и ничего не объясняет.

— Нормально, — сказала я сквозь зубы. — Я, значит, внутри узора, а что это такое — догадайся сама.

Он медленно подошел ближе.

Теперь между нами был один шаг.

Я запрокинула голову, глядя на маску. Белую. Тихую. Ненавистную.

— Узор, — сказал он, — это связь между кровью, печатью, замком и тем, кто держит Предел. Обычно женщина входит в него только после ритуала. Ты — раньше.

Я замерла.

— Почему?

— Вот это я и пытаюсь понять.

— А я, значит, побочный ущерб ваших попыток?

— Нет.

— Тогда кто?

Пауза.

Слишком долгая.

— Возможно, причина, по которой все еще можно это остановить.

Мне захотелось рассмеяться ему в лицо.

— Вы просто невыносимо умеете делать из женщины одновременно катастрофу и надежду, да?

— Обычно я этим не занимаюсь.

— Просто мне особенно повезло.

Он не ответил.

Я смотрела на темные пятна крови на его рукаве. На сбитые костяшки. На то, как напряжены его плечи. На почти незаметную неровность дыхания — единственное, что вообще выдавало в нем живого человека.

— Та тварь, — спросила я тише. — Она ушла обратно?

— Да.

— И дозорный жив?

— Пока.

Снова это слово.

— Вы каждый раз так отвечаете, потому что любите мучить людей?

— Нет. Потому что здесь многое живет только пока.

Я опустила взгляд.

Ненавидела такие ответы. Потому что с ними было нечем спорить.

Некоторое время мы молчали.

Потом я сказала:

— Я не отдам вам эту ночь.

Он едва заметно качнул головой.

— Что?

Я подняла глаза.

— Вы все тут называете это первой ночью. Замок, стража, корона, ваши ритуалы, древние мерзкие законы. Но для меня это не будет вашей ночью. Не ночью права, не ночью страха, не ночью, где я сижу и жду, когда вы решите, что пора. Я не отдам вам ее.

В комнате стало тихо до звона.

Он смотрел на меня долго. Так долго, что мне пришлось усилием воли не отвернуться первой.

— Хорошо, — сказал он наконец.

Я даже не сразу поняла.

— Что?

— Не отдавай.

Я моргнула.

— И это все?

— А ты ждала борьбы?

— Честно? Да.

— Зря.

— Вы можете не быть таким невозможным хотя бы пять минут?

— Нет.

Я резко выдохнула.

— Тогда еще раз, чтобы мы оба запомнили. Я не ваша невеста. Я не часть ритуала. И если однажды до него дойдет, это будет не потому, что вы имеете право, а потому, что я сама решу, что делать со своей жизнью.

Он стоял так близко, что я чувствовала исходящий от него холод улицы и железа. Не ледяной. Просто чужой.

— Скажи это обручу, — произнес он тихо.

— Я вам говорю.

— Я слышу.

— Тогда запомните.

— Уже.

И в этот момент я совершила глупость.

Потянулась к его маске.

Не знаю зачем.

Может, потому что слишком устала бояться неизвестного. Может, потому что после всех этих криков, крови и его спокойствия мне нужно было хотя бы что-то человеческое — лицо, шрам, злость, что угодно. Что-то, что превратило бы чудовище в человека, с которым можно воевать честно.

Пальцы почти коснулись белой поверхности.

Каэль перехватил мое запястье мгновенно.

Не больно.

Но так резко, что у меня по спине прошел ток.

— Не надо, — сказал он.

Впервые за все время — без холодной ровности.

Настоящим голосом.

Хриплым.

Почти живым.

Я застыла.

Он тоже.

Его рука держала мою.

Моя ладонь замерла в нескольких сантиметрах от маски.

— Почему? — спросила я едва слышно.

Он не ответил.

Только медленно опустил мою руку вниз.

Но не отпустил сразу.

И я вдруг с ужасной ясностью почувствовала: страшнее всего в этом мужчине не сила, не право и не замок за его спиной.

Страшнее всего то, как иногда сквозь все это проступает что-то настоящее.

Что-то, чему почти хочется поверить.

— Потому что тогда, — произнес он наконец, — ты уже не сможешь сделать вид, что это просто игра в чудовище.

Он отпустил меня.

Отступил на шаг.

И воздух между нами снова стал холодным, безопасным и злым.

— Спи, — сказал он.

— После этого?

— Постарайся.

— А если я не хочу?