— Да будешь ты жив и силен, Верховный Жрец! Да ниспошли тебе Исида благодати, светлейший! Славься бог наш мудрый Тот, что сделал ум твой острее самого дорогого клинка! Да хранит тебя сама Нейт…!

***

Незадолго до заката прибыв ко дворцу фараона, Уджагорреснет ловко выпрыгнул из паланкина, небрежно отстранив руки слуги, вознамерившегося было помочь своему господину сойти на землю. Здесь, на глазах у множества вельмож египетского царства, неприлично было демонстрировать ничего из свойственной ему симпатии к простому народу, а тем более к слугам, положение которых ничем в сущности не отличалось от положения купленных рабов.

Уже на самых первых ступенях, гряда которых уводила в прохладные залы дворцы, выстроились могучие войны. Облаченные в золоченые греческие панцири, блестящие от масла, головы их увенчивали шлемы, украшенные ярко красными гребнями из конских волос. Глаза сурово смотрели на всякого входящего, сверкая из угрожающе узких железных глазниц.

Снова греки, да проклянет Сет их семя… — с отвращением подумал Верховный Жрец.

Лицо вельможи тем временем оставалось ясным и расслабленным, не выдавая ни единой мысли, мелькавшей за высоким лбом, что уже избороздили первые морщины. Никто не осмелился бы угадать его настроений и, с раннего детства наученный придворному этикету, Уджагорреснет даже не прикладывал усилий, чтобы скрывать истинные чувства.

Если при основателе саисской династии, что спасла Египет от бездны — Псамметихе Первом, да блаженствует его душа в полях Иалу [4]— карийские и ионийские наемники из греков несли самую тяжелую службу на границах, то в развратные времена Амасиса они уже вот здесь — во святая святых — во дворце. Хлещут своими варварскими глотками те же напитки, что и самые почтенные жрецы. Грубыми пальцами вчерашних копателей земли они рвут священный, вскормленный Великой рекой хлеб и надменно улыбаются всякому благородному египтянину, словно говоря — ну, смотри, не долго же тебе сидеть на вершине в гордом одиночестве! Мой меч, да золото вашего фараона вознесут меня туда же, скоро! А может и еще выше — вот увидишь…

Множество чиновников, вельмож и добрых друзей Амасиса уже присутствовали в огромном зале, что открылся сразу за уходящим вдаль рядом массивных гранитных колонн. Расположившись полукругом, люди эти привычно оставили центр зала свободным для представлений и увеселений — Амасис быстро утомлялся беседами и отдых ему дарили лишь многочисленные зрелища, что щедро устраивались для него прямо во дворце.

Сам фараон в этот миг восседал на троне из черного дерева в полном торжественном облачении, куда больше подошедшем бы греческому аристократу, чем властелину Египта. Лишь массивный пектораль [5]из золота на его груди — последняя традиция предков, посягнуть на которую еще не посмел даже Амасис — сверкал и переливался россыпью драгоценных камней. Широкие браслеты на руках составляли ему компанию, притягивая взгляды всех, ослепленных их роскошью.

— Вот это вот — фараон тогда похлопал себя по пекторали — это как я сам, ну а браслеты… — они словно две мои женушки, — невовремя вспомнил Уджагорреснет шуточное сравнение, неуместно щедрым до которых становился фараон во время частых попоек, перебрав вина.

Обе его жены, гречанка Ладикка — дочь киренского царя, и прекрасная Нахтубастеру — мать наследника престола и дочь Верховного Жреца Птаха из Мемфиса, сидели в роскошных креслах поодаль от супруга, не слишком далеко.

У самых ушей фараона мелькал незнакомый Уджагорреснету мужчина средних лет. Могучего сложения, с дерзким видом он что-то вкрадчиво нашептывая пожилому Амасису на ухо, приблизившись к фараону куда ближе, чем велел древний этикет. Но Амасис, казалось, вовсе не обращал внимание на такую дерзость и, кажется, внимательно слушал его, кивал и многозначительно улыбался.

Бесконечные стайки придворных слуг вереницами мелькали по всему залу, то вынося блюда с яствами, то подливая собравшимся вина и финикового пива.

— Мой дорогой друг, светлейший жрец Великой Матери нашей Нейт — глаза и сердце мои переполняет радость о твоем приходе! — Амасис обратился к Уджагорреснету через весь зал, едва увидел Уджагорреснета, уверенно вошедшего в этот просторный зал.

— Повелитель мой — честь для меня присутствовать здесь, как и всегда, с тех пор как милостью богов и твоей благословенной волей я оказался пригодным служить тебе — вежливо ответствовал Верховный Жрец, опуская руки на подогнутые колени и склоняя голову, как с незапамятных времен велел обычай.

— Проходи, располагайся рядом — я хочу представить тебе нашего почетного гостя — Амасис кивнул на того самого мужчину, что теперь стоял рядом с его троном гордо распрямившись — Поликрат Самосский, владыка крупнейшего флота на всем Вадж-Вере…

Названный Поликратом легко поклонился, не снимая надменной улыбки со своего мужественного, грубоватого лица. Под легкими праздничными одеждами тело его было облачено в искусно облегавший доспех.

«Не хватает лишь оставлять им мечи и ножи, чтобы однажды возлюбленные эллины перерезали тебе глотку, пока ты сидишь прямо здесь, на троне» — насмешливо подумалось Уджагорреснету.

Верховный Жрец невозмутимо прошествовал через зал за спинами гостей, собирая любопытные взгляды присутствующих, которые, впрочем, быстро возвращались к происходящему в центре зала действу.

Два совершенно обнаженных борца, египтянин и, по-видимому, грек, постанывая от натуги пытались опрокинуть друг друга на украшенный роскошными мозаиками пол. Звуки их борьбы оглашали начинающийся пир и эхом гуляли в высоких сводах. Вероятный грек, очевидно, брал верх и, не успел чати расположиться в своем кресле подле фараона, египтянин уже рухнул на твердый пол, тяжело дыша и морщась от боли.

«Пожалуй, у него сломаны ребра», — невольно подумал Уджагорреснет, опытным взглядом врача окидывая эту непристойную для тронного зала «Великого Дома» сцену.

Слуги уже выносили поверженного прочь, чтобы выкинуть где-нибудь в канаву за воротами, а потягаться с греческим силачом выступил следующий борец.

Заиграла музыка. Прятавшиеся за колоннами тронного зала музыканты искусно перебирали пальцами струны арф, задавали ритм систрами [6]и наигрывали чудесные, легкие мелодии на флейтах.

— Присядь, дай отдых своим членам, вкуси лучших плодов — я слышал, у тебя была бессонная ночь? Ты спас прекрасного юношу, сына любимого слуги моего — номарха из Бубастиса? Давно уж я не видел его пред своим взором — сбивчиво пробормотал Амасис. В голосе его звучало выпитое вино.

— Спасать подданных твоих, господин, задача, возложенная на меня богами и долгом — вежливо кивнул Уджагорреснет — поражаясь осведомленности фараона. Каким бы осторожным ни был Верховный Жрец — все происходившее в «Доме Жизни» и Храме Нейт нередко становилось известным во дворце с поразительной быстротой, словно каждый второй жрец был тайным осведомителем и немедленно отправлял сюда записки о своих наблюдениях.

— И спасать их получается у тебя прекрасно, мой дорогой друг! Даже греки прознали о твоем мастерстве, и вот, уже известный тебе Поликрат привез к тебе поучиться лучшего своего врачевателя. Правда же, Поликрат?

— Демокед! Покажись, ну, где ты там? — грубо гаркнул Поликрат. Его громкая греческая речь, что подошла бы разве что младшему армейскому чину, неприятно кольнула слух Верховного Жреца.

— Уже иду, повелитель, — раздался мягкий голос из толпы пирующих и, следом за его обладателем показался молодой мужчина, лет двадцати пяти, облаченный в простой, но дорогой хитон из тонкой шерсти.

Черные, кудрявые волосы обрамляли его большой, выпуклый лоб, а статная фигура подчеркивалась туго завязанным вокруг талии бордовым поясом.

— Вот он, мой Демокед — уж научите его уму разуму, хоть бы он и сейчас был первейшим целителем среди греков — осклабился Поликрат. — Перепоручаю его вашим милостям.

— Но это позже, это, разумеется, позже — отмахнулся Амасис, улыбаясь — а сейчас нам следует поговорить о некоторых планах, требующих твоего внимания, мой дражайший друг — фараон положил морщинистую ладонь на плечо вставшего подле трона Уджагорреснета.