— Эта болезнь живота, что я собираюсь лечить, да поможет мне глаз Гора, да придадут рукам моим мудрости Исида и Тот, да не нарушит мои действия Сет, да смилуйся над несчастным ты, могучая Сехмет, что вольна насылать беды и страдания, но также и вольна снимать их с тех, кого простишь по милости своей… — Уджагорреснет, продолжая произносить слова заклинаний, взял обсидиановый нож и направил его каменное лезвие в огонь масляного светильника. Острее наконечника копья египетского воина, скальпель быстро нагрелся и почти обжигал руку врача — лишь кожаные обмотки на рукояти поглощали жар, не позволяя пальцам обжечься.

Оторвав кусок льняной ткани, Уджагорреснет вместе с ладонями своих рук опустил его в таз со щелоком и, ловкими движениями, прополоскал. Скрутив и отжав небольшую тряпицу от капающих излишков, врач старательно протер живот больного юноши и кивнул жрецам, чтобы они вновь крепко держали его за руки и ноги.

Пора было начинать…

***

Раскаленное лезвие из обсидиана, сжатое в сильной, ловкой руке, рассекло кожу, а затем слои мышц и жира под ней. Резко выдернутый из дурманящего сна, юноша истошно закричал от боли и раздирающие сердце вопли его заставили даже бывалых жрецов вздрогнуть и съежиться.

Краем глаза Уджагорреснет увидел, как напряглись их руки, изо всех сил удерживая конечности больного, что инстинктивно попытался свернуться, спрятаться от нестерпимой боли. Сильными руками своих невольных мучителей он, распростертый на ложе, с надрезом на животе, из которого едва начала сочиться кровь, выглядел совершенно беззащитным.

Вернувшись к свежей ране, Уджагорреснет слегка расширил ее точным движением — так, чтобы едва лишь пара его пальцев смогли пройти внутрь, к источнику болезни. Тяжело вздохнув и отложив скальпель, с глухим звоном упавший на полированный пол, врач стал осторожно погружать два пальца правой ладони в рану юноши, проходя внутрь его живота.

Ужасные крики мучений стали еще громче, эхом отражаясь от гранитных стен. Изо всех сил жрецы держали сильного юношу, чтобы он не вывернулся и не навредил самому себе во время столь тяжелого испытания.

Нащупав холодное сплетение кишок, разбухший узел которых еще снаружи ощущали его пальцы, Уджагорреснет стал осторожно сжимать их, ощущая скользкую, влажную поверхность внутренней плоти. Раздутые от скопившегося внутри, они туго переливались, не желая расслабляться и распутываться.

Очень медленно, осторожно двигая пальцами в ране, чтобы не повредить ее краев и не увеличить размеры, врач совершал свои таинства под изумленными взглядами жрецов. От боли юноша стал впадать в беспамятство и держать его стало легче. Крови было не много, как и всегда бывает, если рану наносить острожным движением раскаленного лезвия. Однако, она все же перепачкала одежду врача и брызнула на ложе, тонкими струйками стекая по коже сына номарха.

Воздух вокруг насытился курительными благовониями так густо, что глаза врача начали слезиться. Смолы потрескивали в огне, распространяя ароматный, пощипывающий нос дым.

Внезапно раздалось громкое бульканье, а затем зашипело, будто кто-то громко испустил газы. Одна из кишок под пальцами Уджагорреснета соскользнула с другой и, с тем же странным свистом, узел под его пальцами стал стремительно сдуваться. Казалось, что внутри что-то лопнуло и снова задвигалось. Скользкая поверхность кишок исчезла из пальцев врача, погружаясь в глубины, где им и следовало оставаться. Тело юноши окончательно обмякло и он утратил сознание.

— Канал открылся, теперь на все воля богов — прошептал врач изумленным жрецам, — нить, дайте мне нить!

Присыпав рану порошком из сурьмы, которой египтяне издревле подводили свои глаза, чтобы те не гноились от сухого ветра, Уджагорреснет добавил щепотку толченого малахита. Окунув палец в смолу, смешанную с медом, он смазал края раны и, ловко ухватившись за поданную ему тонкую иглу из слоновой кости, свел набухшие концы разверзнутой плоти льняной нитью, наложив первый стежок. Умелые его руки, врачевавшие тысячи тел, быстро двигались, а рана была так невелика, что в несколько мгновений все было кончено.

Повторив присыпку и обмазывание также снаружи, Уджагорреснет прильнул ухом к животу юноши, стараясь не задеть рану и удовлетворенно улыбнулся, услышав отчетливое бульканье. Самые приятные в такую минуту звуки возвращающейся жизни… Канал был открыт.

— Наложите ему льняную повязку с медом, только не слишком туго и к полудню, если боги благословят его — он должен очиститься — врач оглядел жрецов с трепетом взирающих на него, словно на живого бога.

Да помогут высшие силы этому славному юноше — я сделал, что возможно, — удовлетворенно подумал Уджагорреснет. — Номарх Бубастиса не должен терять своего единственного наследника…

— О Великий потомок Имхотепа[9], ты вновь совершил невозможное! — один из младших служителей распростёрся на полу ниц, склоняясь возле поднявшегося на ноги Уджагорреснета.

— Не торопите богов, Анубис и Сет все еще витают где-то рядом — отмахнулся врач, прежде чем остальные жрецы последовали бы примеру первого, — я лишь тогда помог несчастному, когда он выживет — с легким сомнением на лице улыбнулся Верховный Жрец.

— Мы будем молить об этом Нейт, Сехмет и Исиду до самого утра — нестройным хором отозвались жрецы.

Уджагорреснет кивнул и направился к выходу. Тяжелая ночь без сна истощила его силы и прежде, чем Солнце поднимется над горизонтом, нужно было урвать хотя бы несколько часов для сна, да еще и привести себя в порядок. Верховным Жрецом богини, что отделила ночь от дня и родила бога солнца, сам Уджагорреснет лишь с трудом мог отделять ночь от дня в своей собственной жизни. Слишком многим нужно было помочь. Слишком многое всегда требовалось сделать…

Как чати и номарх столичного Саиса, следующим вечером врач был обязан поклониться фараону и доложить Его Величеству о делах куда более важных, чем жизнь этого юноши. Куда более важных, чем жизни всех помогавших ему здесь жрецов.

— Если рана его покроется белым налетом или же станет истекать зловонными жидкостями — наложите ему повязки, вымоченные в щелочи и соде — это облегчит их отток — окликнул Уджагорреснет жрецов. Он вновь накинул на плечи леопардовую шкуру, собираясь покинуть храм.

— Конечно, Великий, да будешь ты силен и здоров, все будет исполнено — привычно ответил ему нестройный хор усталых жрецов Нейт.

— Прошу о милости, Великий, да задержатся стопы твои в храме еще на мгновение, и да поможет воля твоя спасти честь важной персоны — к Уджагорреснету подошел один из пожилых жрецов — Сетимес.

Добродушный и богобоязненный, он был застенчивым до крайности, хотя «локон юности» на его выбритой голове уже и посеребрила седина, а лицо избороздили глубокие морщины.

— Одна важная… еще один пациент нуждается в твоей помощи — ведь никто иной, по слабости воли нашей, не готов взять на себя такое бремя — Сетимес неуверенно забормотал, с мольбой глядя на начальника.

Уджагорреснет с удивлением взглянул на него и поднял брови, безмолвно спрашивая глазами, о ком идет речь.

— Не сочти за трудность пройти со мной за ту колонну, что вдали зала — прошептал жрец так тихо, чтобы другие, стоявшие дальше от Верховного Жреца, не смогли расслышать его слов — клянусь, что это не отнимет много твоего драгоценного времени…

Уджагорреснет тяжело вздохнул, испытующе посмотрел на него и устало кивнул.

***

Проследовав за жрецом, Уджагорреснет оставил служителей Нейт за своей спиной бормотать молитвы Великой Богине, что не смолкнут всю ночь, пока рассвет не осенит сумрачные арки входов в «Дом Жизни» при Великом храме.

Пожилой жрец, шаркая и инстинктивно ежась под пристальным взглядом начальника семенил впереди, отводя Уджагорреснета в удаленную нишу, где взор жреца уже усмотрел притаившуюся, закутанную в одеяния фигуру. Слишком маленькая и хрупкая, чтобы быть мужчиной — подумалось ему — но зачем она явилась в храм ночью? Как убедила жреца нарушить священные правила и впустить ее в храм?