Книга первая: Путь Маат

Первый свиток

Саис, 530 год до н. э.

Нейт Богиня Начал. Она держит в руке святыню богов, нерушимый камень, из которого создан мир, глину Хнума и красно-черную землю, питающую Солнце. Она стоит между Солнцем дня и Солнцем ночи, побеждая Апопа и указывая дорогу Змею. Нейт указывает дорогу в западный некрополь, где заканчивается и совершается все, что родилось в мир.

Нейт в Саисе являет свою силу и свою власть, багром своим привлекая стада бегемотиц. Ее одежды красны. Ее тиара из золота, ее ожерелья из ляпис-лазури, ее серьги из яшмы. Ее жезл из серебра, золота и железа. Ее пояс – Анум. Ее глаза – глаза сокола. Ее нога покоится на мыши.

Аймаген. Из первого гимна Нейт

Тяжелый воздух святилища храма Нейт пропитался дымом кипарисовых благовоний и тем ароматом древности, что наполняет места, веками служащие убежищем множеству душ. Над величественным зданием храма висела хозяйка ночи луна. Освещая темные улицы Саиса, свет ее серебрил воды Нила, призрачными бликами заигрывая со всяким неспящим в час поражения врагов Ра[1].

В неровном свете масляных ламп, стены, испещренные рисунками матери-воительницы, словно оживали, а увенчанная красной короной богиня, всевидящими очами следила за фигурой в огромном зале.

Уджагорреснет, Верховный Жрец Нейт и Главный Лекарь Верхнего и Нижнего Египта стоял перед алтарем на коленях. Льняное, богато расшитое золотыми нитями облачение его мягко стелилось, бесшумно скользя по отполированным камням пола, стоило жрецу склониться, опуская гладко выбритую голову на холодный камень. Его спину мягко сторожила шкура леопарда, выдавая принадлежность к высшим, самым влиятельным жрецам страны Кемет[2]. В изящных руках Уджагорреснета, с торжественной тяжестью покоился серебряный жезл, искусно выкованный в форме змеи, дабы и последний простолюдин не обманулся в том, кого видит перед собой. Урей - символ царской и жреческой власти, на землях Египта наделял своего обладателя почти безграничным могуществом, но власть эта сегодня была для Уджагорреснета скорее тяжким бременем, нежели щедрым даром богов.

— О, Великая Нейт, Мать Богов, Родившаяся Прежде Рождения, Та, Что Распростерла Небеса и Утвердила Землю... Дай силы царству благословенному своему, да восторжествует Маат[3], что трещит под натиском чужеземной скверны и от слабости тех, кто не по праву носит двойную корону... — молитва, шептавшаяся губами жреца, казалось, была не о милости, но о грядущих переменах.

В ушах Уджагорреснета еще стоял гулкий смех греческих наемников, доносившийся днем из трактиров у городских ворот столичного Саиса. Наглый, чуждый, неприятный, словно скрежет железа по камню.

Эллины[4]… За долгие годы правления, своей шумной, грязной массой они доверху заполонили двор фараона Амасиса — узурпатора, что давно воссел на трон предков не по праву крови, но хитростью и оскорбляющим богов мятежом. Их грубые лица, их чуждые обычаи и нравы, их привилегии, дарованные взамен на призрачную верность, изогнуть которую легче, чем ветер склоняет к воде папирус...

Греки разъедали Египет изнутри, прокладывали себе дорогу к богатствам и влиянию словно жадные черви, пожиравшие спелый плод. Уджагорреснет почти физически ощущал приступы дурноты, думая о тех разрушениях, что постигнут культуру и традиции великого Царства, если ложные фараоны саисской династии продолжат путь по этой гибельной дороге.

Амасис уже стар — он не проживет долго, как бы ни было велико мое искусство врачевателя, но вот его сын Псамметих — этот наглый юнец станет для Египта настоящим позором — так предсказали звезды, что говорят голосами самих богов. А можно ли не доверять богам, не замечать их голосов и посланий? Что тогда вообще имеет смысл? — сокрушался Уджагорреснет, вновь и вновь склоняясь перед величественной статуей Нейт, выточенной из обсидиана, золота и слоновой кости так искусно, словно фигура богини была соткана из драгоценных нитей.

***

Далекий, сдавленный стон донесся из «Дома Жизни» [5]Саиса, выстроенного при храме для исцеления страждущих. Неожиданный звук, полный горькой боли и отчаяния прервал тихую молитву Верховного Жреца. Уджагорреснет вздрогнул, но не от страха, а словно выходя из транса, чтобы вернуться в бренный мир реальности.

Привычный к постоянной смене масок, жрец в нем также молниеносно умел уступать место врачу, как уступал и роли чати [6] при фараоне, и командующему египетским флотом, и начальнику переписчиков Великих текстов и даже тому, кто принимает иноземные делегации в «Великом Доме».

Тяжкое бремя многочисленных обязательств давило на плечи Уджагорреснета, но разделить их с кем-либо, а тем более оставить на произвол хаоса было немыслимо. Жертвуя днями в бесконечном круге приказов и проверок, ночи он нередко проводил при храме Нейт. Если, конечно, не возникали другие, требующие его срочного внимания обстоятельства.

Прожитые годы неумолимо оставляли все меньше сил справляться с той необъятной ношей, что возложили на Уджагорреснета боги и фараон. Вот уже скоро Нил разольется за его плечами в сороковой раз. Впрочем, стройное и сильное тело Верховного Жреца все еще верно служило своему хозяину и, хотя не спать по нескольку дней было все тяжелее, способность его к выживанию в бесконечной череде забот поражала всех окружающих, вызывая искреннее уважение к такой превышающей способности простого смертного выносливости.

Услышав призыв, Уджагорреснет быстрым и точным движением поднялся, словно ноги великого человека совсем не затекли от долгой молитвы. В темном, неясном проеме, укрытом от масляных лампад, закрепленных в стенах по периметру огромного зала, чтобы свет не мешал сну больных, показался силуэт.

Встревоженной походкой, в зал вбежал один из младших служителей и, остановившись в нескольких шагах от сияющей фигуры Уджагорреснета, с гулким стуком колен о мрамор пола пал ниц.

— Лихорадка не спадает, о Великий! Пульс его... как крылья испуганной птицы. Он кричит от боли при малейшем прикосновении. Скажи, да поможет нам Нейт, что делать с ним? — голос служителя плаксиво дрожал. — Он сын благородного человека — номарха [7]Бубастиса, да будет он здоров и силен… Его единственный сын — первенец. Многие годы номарх молил богов об этом дитя и, кажется, даже назвал юношу Петубастом – дарованным богиней-кошкой Бастет… — жрец внезапно умолк.

Его суетливое бормотание выдавало тревогу, цепкой хваткой сковавшую сердце жреца, бессильного помочь и корящему себя за эту слабость.

Коротко кивнув и не вдаваясь в тщетные расспросы, Уджагорреснет обошел распростертую перед ним фигуру и шагнул во тьму проема.

«Петубаст? Сын номарха Бубастиса?» — подумалось ему, — что же, спасенный юноша из знатного рода может очень пригодиться в каких-нибудь дальнейших делах. Лишь бы только случай его не оказался совсем безнадежным…

***

Переход в лечебницу проходил по извилистому коридору, приглушавшему стоны больных, часто наполнявших это горькое место. Служитель позади неуклюже поднялся и шустро засеменил следом. Шаги его босых ног гулким эхом таяли в высоте величественных сводов.

Известный в Обеих Землях, «Дом Жизни» при храме Нейт манил, обещая исцеление от недугов не только простому люду, но и самым знатным вельможам, готовым заплатить жрецам столько золота, сколько потребуется, лишь бы оттянуть неизбежную встречу с Осирисом. Много страждущих облюбовали окраины дворца и храма, ютились у стен, но внимание самых искусных врачей было доступно лишь богачам и знатным.

Сын номарха Бубастиса, днем доставленный с необъяснимой горячкой в бреду, пополнил число невольных прихожан этого места. Несмотря на старания самых опытных жрецов храма Нейт, их многочисленных слуг и рабов, тщательно старавшихся облегчить участь юноши, он медленно и мучительно приближался к суду в Дуате[8]. Исчерпав все знания «Дома Жизни», никто уже не сомневался, что последним шансом для умирающего наследника номарха мог бы стать лишь метод, что боги шепнут Главному Лекарю Обеих Земель — Уджагорреснету.