Время…Оно упрямо утекало сквозь пальцы, как вода, как песок, как кровь из раны, которую невозможно зашить. Но пока оно текло — Египет был жив. Пока оно текло — все было не напрасно.

[1] Ападана — многоколонный парадный тронный зал.

Двенадцатый свиток

Сузы, 520–519 гг. до н. э.

Проходят поколения людей. Скрыл себя бог, знающий сущность. Не отражают руку владыки… Почитай бога на пути его, сделанного из камня, изваянного из меди. Подобно тому как потоки пополняются водою, нет реки, дающей скрыть себя. Разрушается дамба, которая скрыла ее. Идет душа в место, которое она знает. Украшай дома твои на Западе, украшай место твое в некрополе добродетелью твоей как творящий истину. Опирается на это сердце. Принимается добродетель праведного больше, чем бык грешника. Твори для бога, и он сделает тебе подобное жертвами, наполняющими алтарь.

Поучения Мерикаре, XXII век до н. э

Покои вдовствующей царицы в Сузах раскинулись в самой тихой части гарема[1], вдали от шума ападаны и суеты приёмных залов. Сюда редко доходили вести о мятежах сатрапий и походах ее сына — только шелест пальм за окном и мерное журчание фонтана во внутреннем саду, да тихие шаги прислужниц, говоривших шёпотом. Прибывшая из собственного дворца, мать Дария остановилась здесь попрощаться с сыном перед его уходом в Бактрию и для каких-то личных, ей одной известных дел.

Уджагорреснета привели к ней на закате, когда тени стали длинными и мягкими, а воздух наполнился вечерней прохладой.

— Демокед смотрел — дважды! Он сказал, что это не рана и не болезнь, а сами годы, и что сделать тут ничего нельзя — бормотал евнух Багапат. — Но сама великая мать Царя говорит о пелене, будто кто-то натянул тонкую пленку между её священными глазами и нашим миром... Да проклянет Ангра-Майнью того, кто замешан в такой чудовищной Лжи…

Уджагорреснет медленно кивнул. Он знал, о чём речь. В папирусах, хранившихся в библиотеке храма Нейт, были описания — скудные, полузабытые, восходящие к прежним временам древних. «Когда зрение затягивает бельмо, подобное облаку, возьми изогнутую иглу из бронзы, накали добела и остуди в масле кедра. Войди в глаз сбоку, остро и быстро, да сдвинь помутнение вниз, в тень, где оно не станет мешать свету. И тогда человек прозреет» — вспоминал Уджагорреснет тайные секреты «Дома Жизни», открытые лишь высшим жрецам.

— Я попробую и сделаю, что смогу, — тихо сказал он и евнух кивнул. Они вошли.

Ирдабама сидела на низком кресле, выпрямившись, как статуя. Почтенные годы сохранили её лицо — тонкое, словно выточенное из камня, с тяжёлыми веками, прикрывающими глаза, давно не видевшие света. Седина густо тронула её волосы, собранные в тугой узел, но в осанке чувствовалась та особая, спокойная царская гордость, которую не могут сломить ни болезни, ни сама старость.

— Тот самый египтянин, — произнесла она, когда Уджагорреснет приблизился. Голос у неё был низкий, ровный, без дрожи. — Демокед хорошо отзывался о тебе — сказал, что многому смог научиться у тебя. И что ты мудр…

— Благодарю, госпожа — поклонился Уджагорреснет, хотя слепая женщина едва ли могла бы разглядеть его придворный этикет.

— Я не хвалю — сама я не знаю ни тебя, ни твоей мудрости. — Ирдабама чуть повернула голову, словно пытаясь разглядеть его сквозь мутную пелену. — Так ты вернёшь мне зрение?

— Я сделаю всё, что в моих силах…

— Это не ответ — мать Дария презрительно скривила губы, некогда пухлые, а сейчас обвисшие и сухие.

— Это единственный правдивый ответ, госпожа — спокойно повторил Верховный Жрец.

Ирдабама помолчала, а потом чуть заметно улыбнулась — одними уголками губ.

— Хорошо. Начинай! — приказала она.

Уджагорреснет неспеша разложил инструменты на льняной салфетке. Игл было три — тонкие, длиной с фалангу пальца, с изящным изгибом на конце, позволяющим зацепить то, о чем писали древние, чтобы попытаться сместить вниз. Инстинктивно Верховный Жрец выбрал ту, что показалась ему самой острой, и поднёс её к пламени масляной лампы. Металл нагрелся, потемнел, а потом, когда он опустил иглу в крохотный флакон с маслом кедра — коротко зашипел.

— Что ты делаешь? — спросил Багапат. — евнух стоял рядом, у стены, сжав руки за спиной.

— Очищаю — буркнул жрец — металл, нагретый до бела, убивает духов, что могут проникнуть в рану и вызвать гниение.

Он взял иглу и повернулся к царице. — Прошу тебя, госпожа, смотри прямо перед собой. Не двигайся. И даже если почувствуешь боль — не двигайся!

— Я не боюсь боли, — мягко ответила Ирдабама. — Я боюсь лишь темноты…

Уджагорреснет осторожно оттянул дряблое веко. Глаз под пальцем был влажным, живым, и зрачок — там, глубоко, за мутной белесой пеленой — слабо реагировал на свет. Бельмо — зрелое, плотное, уже застилало весь глаз.

Уджагорреснет сделал глубокий вдох. Вспомнил тексты старых жрецов — «Входи сбоку, у самого края. Не спеши. Игла сама найдёт путь».

— Глаз, который я собираюсь лечить — да отпугнут Нейт и Сехмет злых духов, что вознамерятся помешать мне. Да укажет Амон путь моей игле…

— Что ты там бормочешь, египтянин? — фыркнула Ирдабама, но Уджагорреснет ничего не ответил.

Задержав дыхание, он поднес наконечник иглы к глазу матери Царя Царей и, едва заметным, точным движением вошел.

Рука Верховного Жреца ощутила сопротивление — крохотное, словно у плотной кожицы спелого плода. Игла погрузилась и, словно слившись с ней воедино, кончиком металла он нащупал твёрдое тело. Легкое движение вниз, ещё одно — и бельмо сместилось, уступая и проваливаясь вниз — туда, где оно больше не станет мешать свету.

Ирдабама вздрогнула, но не издала ни звука. Уджагорреснет осторожно извлёк иглу. Из уголка глаза матери Царя выкатилась одна единственная прозрачная слеза, смешанная с сукровицей. Взяв чистую ветошь, Уджагорреснет нежно промокнул её мягким льном

Быстро повторив то же самое со вторым глазом, Уджагорреснет осторожно наложил повязку.

— Готово, госпожа — сказал он. — Не три глаза. Не напрягай их. И завтра я сниму эту повязку.

Ирдабама молчала. Багапат шагнул вперёд, замер в двух шагах от матери Дария, не решаясь приблизиться.

— Ты чувствуешь что-нибудь, госпожа? — спросил евнух. — Высокий, как у женщины голос его дрогнул.

— Чувствую, — ответила она. — Чувствую, что там, где была тьма, теперь — ожидание. — Она помолчала. — Я жду…

Утром Уджагорреснет снял повязку. Ирдабама очень медленно открыла глаза. В комнате было светло — служанки раздвинули шторы, впуская в ее покои лучи утреннего солнца. Она смотрела прямо перед собой, на стену, где висел персидский гобелен с изображением крылатого льва.

Мать Царя долго молчала и напряженно глядевшие на нее Уджагорреснет и Багапат почти физически ощутили тревогу, мигом рухнувшую следом, когда на морщинистом лице Ирдабамы засияла улыбка.

— Что это за безвкусица! Кто притащил этого льва в мои покои? Немедленно убрать! — прикрикнула она и, обернувшись на Уджагорреснета, молчаливо кивнула ему, с благодарностью.

— Демокед был прав — теперь я сама вижу — мягко улыбнулась мать Царя Царей. — Своей мудростью, египтянин, ты способен побежать даже то, чего не способны разглядеть другие…

— Я рад служить тебе, госпожа — почтительно поклонился Уджагорреснет.

— Не служи мне — это не нужно — возразила Ирдабама. — Я стара и знаю, что у тебя есть что-нибудь куда более достойное твоей верности… — мать Дария едва заметно улыбнулась.

Уджагорреснет почтительно промолчал.

— Ты странный человек, египтянин! Демокед боялся даже попробовать и сказал: «Я режу тело, но глаза — окно души и я не смею прикасаться к окну». — восхищенно пробормотал Багапат. — А ты взял иглу и просто вошёл…

— Демокед — великий врач, — возразил Уджагорреснет. — Он лечит то, что можно увидеть и потрогать. А я — жрец. Я привык иметь дело с невидимым…