— С невидимым? — удивленно подняла подкрашенные брови Ирдабама, щурясь на него.

— Со светом. С тьмой. С тем, что лежит за гранью зрения. — пояснил Уджагорреснет и замолчал.

— Тогда, тебе стоит поговорить о невидимом с тем, кто может понимать в этом так же много, как ты… — обронила мать Царя — я скажу ему — тебя отведут — он будет ждать!

Уджагорреснет поклонился и вместе с евнухом покинул покои матери Царя.

***

Храм огня в Сузах не был храмом в понимании египтян. Здесь не было ни величественных колоннад, напоминающих заросли папируса, ни таинственного полумрака святилищ, где возвышается инкрустированная драгоценностями статуя божества. Открытый двор, обнесённый высокой глинобитной стеной, а в центре двора, на каменном возвышении, горел огонь.

Он горел ровно, почти беззвучно, не коптя, — жрецы-маги подкармливали его сухим драгоценным деревом и чистейшим бараньим жиром. Пламя было похоже на огромный жёлтый цветок с синей сердцевиной, и глядя на движения пойманной в ловушку стихии можно было потерять счёт времени.

Уджагорреснета привели сюда вечером, на закате, когда тени удлинились и небо над Сузами стало густо-фиолетовым. Верховный маг ожидал его у жертвенника — пожилой, с лицом, изрезанным морщинами так глубоко, будто их прорезали не годы, а сами ветры пустыни. Его одежды были безупречно белыми, никаких украшений — только тонкая золотая диадема на войлочной тиаре, да связка сухих ветвей хаомы [2]в правой руке.

— Тот, кто лечил Камбиса и выжил. Тот, кто вошел иглой, и подарил свет — сказал маг без приветствия. Его голос был сух, как выжженная земля. — Тот, кто предал свой народ и тот, кому Дарий даровал золотые браслеты, с правом стоять рядом с троном — равнодушно добавил он.

— Ты знаешь обо мне так много. А я не знаю даже твоего имени… — вежливо ответил Уджагорреснет.

— Можешь называть меня Атар [3]— так звали моего деда, который был магом ещё при Кире — отозвался старик. — При Камбисе меня звали «хранителем священного огня». При Дарии — «тем, кто видит истину». Имена меняются. Огонь — вечен.

Он протянул руку к пламени, не касаясь его, и Уджагорреснет заметил, что кожа на ладони мага была в старых, затянувшихся ожогах — белые звёздочки на смуглом фоне дряблой кожи.

— Ирдабама сказала, будто ты хочешь поговорить со мной о богах и неведомом, — произнёс Атар. — Царедворцы не часто интересуются верой чужеземцев. Обычно их интересует только то, как использовать эту веру, чтобы крепче держать поводья. Но я полагаю, ты ищешь не власти…?

— Я ищу понимания, — согласился Уджагорреснет, чтобы не говорить, что вообще не просил об этой встрече. — Я прожил при персидском дворе достаточно долго, чтобы научиться читать ваши жесты, ваши титулы, вашу иерархию. Но я до сих пор не понимаю, во что вы верите.

Атар не ответил сразу. Старик смотрел на огонь, и его лицо, прежде неподвижное, как маска, стало вдруг живым, словно пламя вытаскивало наружу что-то, спрятанное глубоко внутри.

— Ты знаешь, кто был отцом Дария? — тихо спросил он.

— Гистасп — я слышал это имя при дворе — отозвался Уджагорреснет.

— Гистасп…, — медленно повторил Атар, смакуя звуки. — Он не всегда был сатрапом. Прежде чем Кир завоевал многие земли, Гистасп был просто знатным персом, что однажды встретил человека из глубин Бактрии. Человека, который утверждал, что говорил с самим богом…

— Пророк? — Уджагорреснет поднял бровь.

— Его звали Заратуштра. Да, Заратуштра Спитама. Он пришёл с востока, из земель, где солнце встаёт из-за гор, и принёс весть, которая перевернула всё, во что мы верили прежде… — Атар сделал паузу. — Он учил, что богов не множество, но один. Что Ахурамазда — не просто верховное божество среди прочих, а единственный творец, что создал небо, землю, человека и счастье для человека. И что даже этот бог не всесилен…

— Не всесилен? — вежливо переспросил Уджагорреснет.

— Нет! — Атар ответил резко, словно отрезал. — У него есть враг — Ангра-Майнью — Дух Зла. Они близнецы, порождённые изначальным временем, но выбрали противоположное. Ахурамазда выбрал Истину. Ангра-Майнью же выбрал Ложь. И с тех пор мир — поле битвы — спокойно продолжал верховный маг. — Всё, что мы делаем, каждый наш поступок, каждое слово — либо укрепляет порядок, либо служит хаосу — Лжи. — он повернулся к Уджагорреснету. — Дарий верит в это. Он видит за каждым мятежом не просто человеческую алчность или глупость, а руку Лжи. Когда маг Гаумата выдавал себя за Бардию и смущал народ, он был не просто узурпатором. Он был воплощением Лжи. И когда Дарий убил его, он убил не человека — он нанёс удар самому злу…

— В Египте, — медленно сказал Уджагорреснет, — мы не верим, что зло — отдельная сила. Зло — это отсутствие равновесия. Маат — мировой порядок, справедливость, истина — нарушается, когда человек поступает вопреки воле богов. Но боги не воюют с равным им противником. Они просто есть. Они существуют в вечности, а мы, люди, то приближаемся к ним, то отдаляемся…

— И твоя богиня, — Атар лукаво наклонил голову, — Нейт из Саиса — она тоже не участвует в этой битве?

— Нейт, — произнёс Уджагорреснет, и это имя, родное, египетское, вдруг обожгло горло Верховного Жреца, — Нейт не воительница в том смысле, какой вы, персы, вкладываете в это слово. Она — мать, породившая самое себя. «Мать Богов, Родившаяся Прежде Рождения, Та, Что Распростерла Небеса и Утвердила Землю» — так называют её жрецы в храме. Она создала мир не в борьбе с врагом, а в акте творения, подобном тому, как Нил разливается по полям. Она не побеждает хаос — она наполняет саму жизнь формой.

— И всё же она держит лук и стрелы, — заметил Атар. — Я видел изображения. Богиня-охотница, богиня войны…

— Да — неохотно согласился Уджагорреснет. — Потому что творение нуждается в защите. Но защита — это не уничтожение. Это сохранение. Нейт не стремится истребить хаос, олицетворяемый Сетом — это невозможно. Хаос был всегда — он извечен. Она лишь отодвигает его границы, чтобы внутри круга света могла существовать жизнь, порядок — Маат.

Атар долго молчал. Огонь потрескивал, выбрасывая искры в фиолетовое небо.

— Ты говоришь как жрец, — наконец сказал он. — Не как врач…

— Я всегда был жрецом — согласился Уджагорреснет. — Даже когда резал тела и лечил язвы — я Верховный Жрец Нейт, короновавший нескольких фараонов. И для меня медицина — тоже служение Маат. Восстановление порядка в теле, которое вышло из равновесия…

— А когда ты не можешь восстановить порядок? Когда тело умирает? Что ты делаешь? — поинтересовался Атар.

— Тогда я провожаю душу. Читаю молитвы, кладу амулеты, запечатываю сосуды с внутренностями. Тело — это храм. Даже покинутое божественной душой — оно заслуживает почитания и должно быть сохранено для вечности.

Атар кивнул, и в этом кивке неожиданно проступило уважение.

— Ты знаешь, что будет после смерти? — спросил он.

— Я знаю, что мою душу взвесят на весах — ответил Уджагорреснет. — Сердце моё положат на чашу, а на другую — перо богини Маат. И если сердце мое окажется тяжелее пера — его сожрёт Амат — Пожирательница. Если легче — я войду в поля Иалу, где буду жить вечно, возделывая землю и вкушая хлеб из бездонных житниц Осириса.

— И ты веришь в это? В прямом, буквальном смысле? — сощурившись спросил Атар.

Уджагорреснет задумался. Вопрос был слишком личным, слишком глубоким, чтобы отвечать сразу. Он смотрел на огонь, и пламя отражалось в его глазах двумя золотыми, подрагивающими точками.

— Я верю, — сказал он наконец, — что жизнь имеет смысл, только если смерть не является её концом — наконец ответил он. — Я видел слишком много уходящих в страну Запада, чтобы вообразить, что их страдания при этой жизни были напрасными. Я видел слишком много живых, чтобы думать, что их любовь и гнев способны исчезать бесследно. И я верю, что боги справедливы. Не в том смысле, что они награждают праведников и карают грешников немедленно, здесь и сейчас. А в том, что все чаши однажды будут уравновешены. Когда-нибудь. Где-нибудь. В том — ином мире…