— Ты говоришь почти как Заратуштра, — тихо сказал Атар. — Он тоже учил, что после смерти каждого ждёт суд. Что душа проходит через мост Чинват, и если она чиста — мост расширяется до ширины девяти копий, а душа восходит к Ахурамазде в райский сад — царство песни. Но если она запятнана ложью — мост сужается до лезвия, и редкая душа перейдет его. Она упадет в бездну тьмы — царство Лжи.

— И этот суд вершит бог? — спросил Верховный Жрец Нейт.

— Этот суд вершит собственная совесть человека. Даэна — внутреннее видение, истинная природа души. Она встречает человека на мосту в образе прекрасной девы, если он был праведен, или уродливой старухи, если он был лжив — пояснил Атар. — И он сам выбирает, куда идти, лишь ширина моста Чинват окажется разной… — Атар усмехнулся, и в усмешке этой была горечь. — Это страшная свобода. Легче верить в бога, что станет судить тебя извне, чем в то, что ты сам себе судья...

— В Египте мы тоже верим, что сердце свидетельствует против человека. Оно говорит правду, даже когда уста лгут — согласился Уджагорреснет.

— Значит, мы верим в схожее. Лишь называем разными именами — не стал спорить Атар.

— Нет, — покачал головой Уджагорреснет. — Мы верим по-разному. Вы видите мир как поле битвы между двумя равными силами. Мы же, египтяне, видим мир как круг, где всё возвращается на свои места. Вы ждёте окончательной победы добра над злом в конце времён. Мы ждём нового разлива Нила каждую весну. Вы стремитесь к совершенству, мы — к равновесию.

Атар долго смотрел на него, и в глазах мага не было ни гнева, ни презрения — только усталая, мудрая печаль.

— Я думаю, — сказал он, — что наши народы обречены не понимать друг друга. Потому что ты смотришь на реку, которая течёт по кругу. Вчера, сегодня, завтра — одно и то же. А я смотрю на огонь, который не повторяется. Каждое пламя — новое. Каждая искра — единственная в своём роде, в каждый новый миг. Ты хочешь, чтобы мир оставался таким, какой он есть. Я же хочу, чтобы он стал таким, каким должен быть — чтобы торжествовала Истина, а не Ложь.

— И какой она должна быть? Истина? — с улыбкой спросил Верховный Жрец.

— Свободной от лжи — от всего, что искажает истинную природу вещей. — Атар усмехнулся. — Дарий думает, что это возможно. Он верит, что Ахурамазда дал ему власть, чтобы он навёл порядок на земле. Чтобы он наказал лжецов и вознаградил правдивых. Чтобы он восстановил справедливость. Ты знаешь, что он сделал после того, как убил Гаумату?

Уджагорреснет молчал, вопросительно глядя на Атара.

— Восстановил святилища, которые тот разрушил. Вернул народу скот и пастбища. Поставил всё на свои места — продолжил Верховный Маг. — Да. И он сделал это не потому, что был милосерден. А потому, что считал это своим долгом перед Ахурамаздой. — Атар посмотрел Уджагорреснету прямо в глаза. — Ты думаешь, я не знаю, зачем ты здесь? Думаешь, я не вижу, что ты носишь под одеждой?

Уджагорреснет не дрогнул, оставаясь спокойным.

— Я не знаю, о чём ты говоришь — мягко ответил он.

— Ты думал, маги видят лишь огонь? Нет… — он улыбнулся. — Мы видим души. Твоя душа раздвоена, египтянин. Одна её половина здесь, в Сузах, в золоте и почёте. Другая — там, за пустыней, в далеком Саисе, у трона юного мятежника, что ждёт твоих сигналов…

Наступила тишина, такая плотная, что её можно было резать ножом. Уджагорреснет смотрел на пламя, и его лицо было совершенно спокойно.

— Если ты полагаешь так, то почему не сказал Дарию? — наконец тихо спросил Верховный Жрец.

— Потому что я не знаю, кому ты служишь на самом деле, — просто ответил Атар. — Может быть, ты предатель, который продал Египет нам, персам, а теперь пытаешься вернуть расположение своих. Может быть, ты играешь на обе стороны. А может, ты просто человек, который запутался в долге и преданности. — Маг помолчал. — Я знаю только одно — Ахурамазда не любит Лжи. Но ещё больше он не любит, когда Ложь мешает служить Истине…

Уджагорреснет медленно перевёл дыхание.

— Я служу Египту, — сказал он. — Всегда служил. И всегда буду. Но я не враг Персии. Я не враг Дария. И я не враг тебе. Как всякий египтянин я хочу, чтобы мой народ выжил. Чтобы храмы не были разрушены, древние свитки не сожгли, традиции не оплевали и чтобы детей моей земли не уводили в рабство. Если для этого нужно притворяться предателем — я буду притворяться. Если нужно убивать — я буду убивать. Если нужно умереть — я умру. Служить Дарию или фараону в Египте — мне все равно — лишь бы Маат был восстановлен…

— И ты называешь это равновесием? — горько усмехнулся Атар. Маг долго молчал. Огонь тихо пел свою бесконечную песню, и искры его улетали в небо, быть может, становясь там звёздами.

— Знаешь, — наконец сказал Атар, — Заратуштра учил, что в конце времён придет Спаситель. Придёт, чтобы окончательно победить зло и воскресить мёртвых. И тогда все души — праведные и грешные — соединятся с Ахурамаздой в вечном блаженстве. Даже те, кто пал в бездну. Даже те, кто служил Лжи. Восторжествует Истина и даже Ангра-Майнью будет побеждён и исцелён.

— Исцелён? — переспросил Уджагорреснет.

— Да. Потому что зло — это болезнь. А всякую болезнь можно вылечить, если найти правильное лекарство. — Атар посмотрел на него. — Ты же врач? Может быть, ты — одно из таких лекарств? Может быть, твоя ложь — это горькое снадобье, которое нужно выпить, чтобы исцелить Персию от бесконечной, кровавой войны? Я не знаю — я лишь маг — не пророк…

— Ты веришь в это? В окончательное исцеление? — отозвался Уджагорреснет.

— Я верю, что Ахурамазда добр. А добро не может быть вечно в проигрыше. — он улыбнулся. — Твоя богиня Нейт, которая создала мир не в битве, а в акте творения… Может быть, она тоже верит, что зло — это просто отсутствие формы? Что его можно наполнить светом, как пустой сосуд наполняют водой?

— Она не верит, — пожал плечами Уджагорреснет. — Она знает. Потому что она сама — вода. И свет. И сосуд…

Они помолчали. Ночь окончательно опустилась на Сузы, и огонь в каменном жертвеннике горел теперь ярче, отбрасывая на стены пляшущие тени.

— Ты останешься здесь? — спросил Атар. — При дворе, при Царе, со своей раздвоенной душой?

— Я останусь, — неопределенно ответил Уджагорреснет. — Пока нужен.

— А когда перестанешь быть нужным?

— Тогда я вернусь. И стану ждать суда Осириса.

Атар кивнул, словно именно этого ответа и ожидал.

— Я не выдам тебя, — сказал он. — Не потому, что верю твоей правде или твоему Маат. А потому, что верю своему огню. И потому, что даже он не способен подсказать мне, кто ты на самом деле, Уджагорреснет. Надеюсь, что хотя бы сам ты знаешь это…

— Почему ты помогаешь мне? — удивленно спросил Верховный Жрец.

— Потому что я не знаю всего… — пробормотал маг. — Может быть, твой Египет, с его рекой, текущей по кругу, и богиней-матерью, рождающей самое себя, — не такое уж плохое место. Может быть, равновесие важнее совершенства — я не знаю. Я только знаю, что огонь, который горит здесь, и вода, которая течёт там, — они созданы Ахурамаздой. А он не ошибается… Кто я такой, чтобы мешать Его воле…?

Он протянул руку и взял щепотку сухих трав из глиняной чаши, осторожно опустил их в пламя. Воздух наполнился запахом мирры и ещё чего-то горького, полынного.

— Иди, — сказал Атар. — И помни: когда будешь стоять на мосту Чинват или перед весами Осириса — тебя спросят не о том, кому ты служил. Тебя спросят — зачем ты это делал.

— Я запомню! — Верховный Жрец поклонился — низко, как кланяются не равным, но учителям и вышел со двора, оставив Верховного Мага наедине с огнём и ночью.

За стенами храма Сузы жили своей вечерней жизнью. Где-то играла музыка, где-то спорили торговцы, где-то плакал ребёнок. Уджагорреснет медленно шёл ко дворцу, и звёзды над головой — персидские звёзды, чужие, равнодушные — смотрели на него с высоты, которой не было конца.

Он думал об Атаре, о его огне, о его вере в исцеление зла. И о Египте, Петубасте и Хефере, которые ждут его там, далеко за грядой гор и пустыней.