— Исцеление, — прошептал он в темноту. — Кто исцелит меня…?

Никто не ответил. Только ветер шелестел пальмами.

***

Спустя много месяцев, ведомые непобедимым Царем Царей войска вернулись в Сузы. Утро было серым, безветренным. Небо над городом обложило плотными облаками, тяжёлыми, как намокшая шерсть. Уджагорреснет надел свои лучшие одежды — тонкий лён, золотые браслеты, подаренные Дарием, украшенные россыпью драгоценных камней сандалии и направился в ападану.

Он знал этот путь наизусть. Колонны с бычьими головами, глазурованный кирпич, стены, покрытые рельефами покорённых народов. Сегодня всё это казалось ему декорацией — красивой, мёртвой, чужой.

Его пропустили без очереди. Царский глашатай — высокий евнух с лицом, не выражающим ничего, — распахнул перед ним двери тронного зала.

— Войди. Царь ждёт!

Уджагорреснет переступил порог. В зале было людно. Сатрапы, военачальники, писцы — все те, кто составлял плоть и кровь империи, стояли вдоль стен, образуя живой коридор, ведущий к роскошному трону. Дарий восседал на возвышении, в полном царском облачении — тиара, пурпур, золото. Лицо его было бесстрастно, но в глазах — тёмных, глубоко посаженных — горел холодный, испытующий огонь.

Уджагорреснет сделал несколько шагов и остановился. Прямо перед троном, на каменном полу, на коленях, стоял смуглый человек.

Он был неузнаваем. Лицо его превратилось в сплошную рану — опухшее, в синих, чёрных, багровых пятнах. Глаз не было — только две запёкшиеся впадины, из которых всё ещё сочились телесные соки. Правая рука отсутствовала — культя была обмотана грязными, пропитанными кровью тряпками, пожелтевшими от гноя. Одежда — некогда, видимо, добротный льняной калазирис — висела лохмотьями, открывая взгляду рёбра, проступающие сквозь кожу, и загноившиеся язвы на боках.

Похожий на мертвеца, человек был жив. Он дышал — коротко, со свистом, словно каждое дыхание давалось ему с усилием, и не шевелился. Однако, всё равно — по линиям плеч, по упрямому изгибу спины, по тому, как этот сломленный, истерзанный человек продолжал стоять на коленях прямо, не сгибаясь и неизменному профилю Уджагорреснет узнал его — Хефер — командир «Щита Маат». Тот, кто больше года назад, в библиотеке храма Нейт, снял с запястья бронзовый браслет и бросил ему: «Пусть думают, что ты отнял его у убитого мятежника». Тот, кто должен был беречь Петубаста. Тот, кто поклялся умереть за фараона…

Уджагорреснет стоял неподвижно. Внутри него, там, где должно было быть сердце, разверзлась ледяная пустота. Кровь отхлынула от лица, пальцы, невольно сжавшиеся в кулаки побелели. На миг Верховному Жрецу показалось, что пол уходит из-под его ног, а массивные колонны наклоняются внутрь огромного зала. Воздух стал казаться ему густым, словно вода, и в этой воде разом потонули все звуки, все краски и мысли.

Чудовищным усилием воли Уджагорреснет вновь овладел собой и, понимая, что все взгляды толпы обращены к нему и пристально смотрят, распрямил плечи.

— Подойди ближе, египтянин, — голос Дария прозвучал откуда-то издалека. — Ты врач. Скажи, этот человек ещё жив или уже мёртв?

Уджагорреснет сделал шаг. Ещё один. Остановился в двух локтях от Хефера.

Слепые глазницы военачальника смотрели в пустоту. Губы, разбитые, запёкшиеся, беззвучно шевелились — то ли в молитве, то ли в бреду.

— Он жив, — кивнул Уджагорреснет и голос его не дрогнул. — Но ненадолго.

— Мне довольно и этого, — небрежно бросил Дарий. — Этот пленный был захвачен в Египте, в битве с войсками Арианда. Он называет себя командиром мятежников. Три недели он отказывался говорить, хотя, как видишь, били его усердно... Все же, когда ему выжгли глаза — он стал сговорчивее. — Царь хмыкнул. — Я слышал все, но в его рассказе есть пробелы. Имена, которых я не знаю. Люди, которых он отказывается назвать. Я подумал вот что — ты египтянин. Быть может ты встречал его, когда возлагал корону Обеих Земель на этого… Петубаста.... Может быть, ты объяснишь мне, что скрывает этот презренный калека?

Уджагорреснет промолчал и поклонился, почти физически испытав острую боль. На миг он задержался, чтобы спрятать накатившие на лицо чувства и выглядеть равнодушным, когда вновь поднимется.

Дарий сделал знак одному из стражников.

— Пусть говорит. Сначала! И на этот раз — без утайки!

«Бессмертный» грубо ткнул пленного древком копья в спину, стараясь попасть в одну из многочисленных запекшихся ран.

— Царь приказывает! Рассказывай! Всё! — гаркнул он.

Хефер вздрогнул и медленно поднял голову. Слепое лицо его не выражало ни страха, ни смятения — лишь усталость.

— Я рассказал всё, — сказал он. Голос был хриплым, почти неузнаваемым. — Мне больше нечего сказать…

— Ты не назвал имён! — жёстко парировал Дарий. — В бреду горячки ты бормотал о ком-то, кто уехал. И обещании, которое тебе дали. Кто этот человек? Где он сейчас? Почему он бросил вас?

Хефер тяжело молчал, сопя разбитым носом.

— Я могу продолжить пытки, — сказал Дарий. — У тебя осталась одна рука. Две ноги. Язык… Уши… Мне нужно совсем немного — всего несколько слов. Назови имена — и я отпущу тебя. Дам умереть быстро, без боли.

Хефер молчал.

Дарий вздохнул — медленно, почти лениво.

— Упрямый народ, египтяне, — сказал он, обращаясь к залу. — Вы смотрите на этого человека. У него нет глаз. У него нет руки. Его пытали три недели, и он не назвал ни одного имени. Только рассказывал о мальчике, который погиб у него на руках. О фараоне, который мечтал кого-то порадовать, сделать сюрприз. И о ком-то кто покинул их. — Царь сделал паузу. — Я хочу знать, кто этот человек. Я хочу знать, что за беглец внушает такую преданность, что ради него умирают молча!

Он перевёл взгляд на Уджагорреснета.

— Ты не знаешь случайно, египтянин?

— Нет, Царь Царей, — тихо отозвался Уджагорреснет. — Я не знаю — из Египта бежали многие… — голос его был ровным, как лезвие.

Дарий смотрел на него долго, испытующе. Потом снова обратился к Хеферу.

— Ты слышишь, калека? Здесь стоит египтянин. Врач, жрец, который прежде служил Камбису, а теперь служит мне. Он говорит, что не знает тебя! Он говорит, что никогда не видел твоего лица! — Царь помолчал. — Может быть, он лжёт? Может быть, он и есть тот, о ком ты говорил? Хочешь, я прикажу пытать его?

— Нет, — тихо выдохнул Хефер.

— Почему?

— Потому что если это он — он ни за что не заговорит. А если нет — ты убьёшь невиновного, пусть даже предавшего свою страну... — Хефер сделал паузу, чтобы отдышаться. Легкие его были порваны и он сбивался на одышку. — Я не хочу, чтобы из-за меня умирали другие египтяне…

— Ты не хочешь? — со злостью повторил за ним Дарий. — А чего ты хочешь!?

— Я хочу умереть, — ответил Хефер. — Я хочу, чтобы это кончилось… Я хочу, чтобы меня отпустили туда, где я смогу найти моего фараона и снова встать рядом с ним в строю.

Дарий разочарованно закатил глаза.

— Ты веришь в загробную жизнь, — сказал он. — Вы, египтяне, все в неё верите! Вы строите гробницы, кладёте в них еду, одежду, оружие. Вы бальзамируете тела, чтобы душа могла узнать свою оболочку. И тратите целые состояния на то, чтобы обеспечить себе вечное существование. Я знаю все это! — он покачал головой. — И я не верю в это! Но я завидую твоей вере, египтянин. Она даёт тебе невероятную силу духа…

Он поднялся с трона и медленно подошёл к Хеферу. В руке его, откуда-то взявшийся, блеснул меч.

— Так значит, ты хочешь умереть, — сказал Дарий, обращаясь к Хеферу, но пристально глядя на Уджагорреснета. — Я дарую тебе эту милость. Не потому, что ты заслужил её. А потому, что я устал смотреть на грязного калеку — он презрительно поморщился и встал за спиной Хефера.

Уджагорреснет смотрел. Он не мог отвести взгляд. Всё его тело было напряжено до предела. Мускулы Верховного Жреца едва не сводила судорога, а сердце билось где-то в горле. Лишь лицо его оставалось спокойным. Выученная маска — только маска, сотканная из сверхчеловеческого контроля и воли.