«По крайней мере я выиграл время» — с приятным теплом подумал Уджагорреснет — «чтобы лучше понять как, а главное когда уместно превратить спящую искру в пламя». — Он удовлетворенно улыбался, но любой, самый внимательный наблюдатель никогда не увидел бы за улыбкой усталого врача что-то иное, чем просто радость от выполненной работы.

— Отдыхай и да помогут тебе благие наши боги — сказал Уджагорреснет, уже поворачиваясь к выходу. — И помни мой наказ! Пока я не вернусь — стены храма Нейт — твои стены. Я не привык не доводить свою работу до конца! — его голос прозвучал строго.

Не дожидаясь ответа, жрец вышел в коридор, легко оттолкнув замешкавшегося к вечеру служителя у входа. Шаги его зазвучали твёрже, быстрее. Он шёл уверенно и бодро, уже не как врач, что посетил излеченного больного, но словно командующий, которому предстоит начать кампанию.

Во дворе храма он нашёл одного из старших писцов, почтительно повалившегося в его ноги, стоило только властной фигуре Уджагорреснета приблизиться.

— Даю тебе два поручения — холодным голосом приказал Верховный Жрец. — Позаботься, чтобы мой корабль был готов к отплытию на юг с рассветом. Запасы воды, провизия, лекарственные травы из наших запасов — самый широкий набор — я еще не знаю, с чем придется столкнуться! К нескольким лучшим подопечным из «Дома Жизни» я сам отправлю рабов немедленно — пусть собираются в дорогу. А ты, — он строго взглянул на покорно распростертого писца, — разыщи двух греков, что гостят у фараона. Их имена — Пифагор и, как его звали — Демокед — при упоминании последнего Уджагорреснет едва заметно поморщился. — Передай им, что Верховный Жрец Нейт и начальник врачей требует их присутствия в этой экспедиции по приказу Амасиса, да живет он вечно. Обмен знаниями и мудростью — пусть к рассвету все будет готово.

Поражённый сложностью ворохом свалившихся на него поручений и властностью тона Великого человека, писец так спешно склонился, что шлепнулся лбом о мраморную плиту, невольно застонав. Потирая ушибленную голову, через мгновение, он уже быстро бежал исполнять волю своего господина.

В сгущающихся сумерках Уджагорреснет остался стоять совершенно один. Где-то там, в самых богатых районах Саиса, должно быть, сотни вельмож беззаботно купаются в роскоши, вовсе не осознавая, сколь хрупким и мнимым стало сегодняшнее процветание их царства. Где-то там, далеко на юге, всех их ждала загадочная болезнь. И лишь богам дано знать, возможно ли простым смертным ее излечить. А здесь, в храме, под охраной камней и неустанных молитв, спал юноша, на будущее которого он только что мысленно возложил столь тяжкое бремя. Посильно ли оно ему? Достоин ли он его? Если бы он только мог знать…

Уджагорреснет повернулся и в последний раз взглянул на высокие стены храма Нейт, величественно уходящие в багровеющее небо. Священная ладья Амона скользила на Запад и уже совсем скоро скроется за границей миров, погрузив Саис в благодатную тьму, когда все живое отдыхает.

Дважды хлопнув ладонями, мгновение спустя Верховный Жрец услышал суету в преддверии храма. Носильщики уже спешили к нему, чтобы отвезти своего господина в его загородное поместье.

— В эту ночь мне обязательно надо выспаться, слишком многое ждет впереди — тихо пробормотал Уджагорреснет. — Я совсем перестал щадить себя, а ведь годы мои идут…

«И одной лишь Нейт, Великой Матери нашей известно, хватит ли на все задуманное сил…» — про себя подумал он.

[1] Гиматий — древнегреческий плащ, который изящно драпировался вокруг тела поверх хитона

Четвертый свиток

Нил, 530 год до н. э.

«Учи его изречениям прошлого, чтобы он мог стать хорошим примером для детей великого. Пусть слова войдут в него, и точность каждого сердца говорит ему. Ведь никто не родился мудрым»

Птахотеп, III тыс. до н. э.

Внушавшая священный трепет простым беднякам, толпящимся на берегу, чтобы узреть величие Главного Жреца Нейт, могучая трехмачтовая барка мягко скользила по Нилу. Две скрещенные стрелы на щите — неизменный символ богини Нейт — украшали ее паруса. Роскошные, яркие краски, которыми символ Великой богини был тщательно выведен на полотнах льна, обладал по истине магической силой.

Невольно принуждая всех простолюдинов бросаться на землю и молиться — символ на парусе Верховного Жреца светился, стоило густой темноте ночи окутать реку и корабль. Тайны жрецов, тысячелетиями накапливаясь и множась, умели поражать любого, кому доводилось видеть подобную магию. Превращая воду в кровь, предсказывая затемнения самого солнца и умея заставить каменных исполинов говорить человеческими голосами, век за веком жрецы имели власть над народом и всякий фараон вынужден был с ней считаться.

Сейчас, в свете лучей вечернего солнца, кажущаяся изумрудной нильская вода нежно облизывала крепкие, кедровые борта корабля. Попадись на пути Уджагорреснета с его спутниками и командой легкая папирусная лодочка зазевавшегося рыбака, или небрежный плотик бедняка — не миновать тем смерти, свалившись в воду на радость кишащим в ней священным крокодилам. И сейчас, как уже тысячи лет, жрецы Себека в Фаюме неустанно славили бога-защитника с крокодильей головой, почитая его наравне с богом-соколом Гором, сыном Исиды.

Держась на почтительном расстоянии, величественную барку Уджагорреснета сторожили укрепленные лодки на которых, среди усталых гребцов, расположились множество лучников, готовых пустить свистящие стрелы в каждого, кого безумство толкнет препятствовать этой процессии, или же по неведомым причинам взобраться на корабль самого Верховного Жреца.

Простые землепашцы, часто в одних запачканных схенти — своих набедренных повязках — вместе с женщинами и детьми, целыми семьями подбегали к берегу, чтобы склониться и засвидетельствовать свое почтение. Не зная, что за важный вельможа на корабле, уже по одному роскошному виду судна они, должно быть, инстинктом простолюдинов чувствовали близость неведомого господина к фараону. А в присутствии фараона, как известно, легче ощутить и близость к самим богам. Священный трепет охватывал сердца толпы .

Облаченный лишь в скромную тунику Пифагор, по чуждым Уджагорреснету соображениям призванную подчеркнуть мудрость греческого подвижника, стоял у самого борта и, в неизменной задумчивости, иногда махал людям на берегу рукой.

Первые дни пути корабль Верховного Жреца скользил по запутанной сети каналов Нижнего Египта. Здесь Нил был не одной рекой, но сплетался в дюжины рукавов, растекавшихся по земле, плоской и почти не знающей возвышенностей. Воздух в Дельте был густым и мокрым. В знойные дни он казался тяжелым, словно окутывая собой все вокруг. В своих влажных объятиях воздух доносил ароматы цветущего лотоса, тамарисков и пестрого множества прибрежных растений. Вперемешку с запахами сырого ила, иногда он казался сладким.

Неровные берега, что скользили мимо корабля, сливались в бесконечную мозаику из изумрудных полей пшеницы и ячменя, перемежающихся вкраплениями тёмно-зелёных пальмовых рощ и папирусными болотами. В них, если присмотреться, легко было заметить множество замерших на своих длинных ногах цапель, а иногда и священных ибисов. Жизнь крылась за каждым кустом и двигалась, шумела.

Небо здесь казалось огромным, куполообразным, заполненным криками перелётных птиц, а горизонт терялся в лёгкой дрожащей дымке. Это был Египет-кормилец, тучный, плодородный и плоский, где вода и земля тысячи лет существовали в неразрывном, дремотном союзе.

День выдался пасмурным. Без нужды прятаться от палящего зноя, Верховный Жрец расхаживал по палубе, чтобы не дать застаиваться своим ногам, уже несколько дней не ощущавшим под собой твердой суши.

— Я рад, что мне выпала возможность вновь побывать в этих местах — они напоминают мне о молодости — Пифагор улыбнулся, подойдя к опиравшемуся на борт Уджагорреснету.