— И я рад, друг мой — улыбнувшись в ответ кивнул Верховный Жрец, — хотя и не вполне понимаю, какие причины могли сподвигнуть тебя оставить Самос и приплыть с Поликратом. В этот раз ведь не за мудростью нашей древней земли, не так ли?

— В этом то все и дело! — Пифагор грустно усмехнулся и кивнул, — Поликрат оказался совсем иным правителем, чем мне сперва представлялось. Хотя я уже подумывал, что разбираюсь в людях и чувствую их души так ясно, как недоступно почти никому…

— Прежде ты был скромнее, когда я лишь встретил тебя — усмехнулся Уджагорреснет, — успехи не вскружили тебе голову? Ты помнишь о том, чему сам учил меня? Не многое из греческих догадок было полезно египтянам, но эта мне запомнилось…

— Ты говоришь о гибрисе?

— О нем.

— Да-а, гибрис… — Пифагор кивнул, — как часто я становлюсь свидетелем этой дерзновенной, оскорбляющей богов спеси. Переступать границы дозволенного, брать на себя слишком многое — это и есть гибрис. А что может быть опаснее и губительнее для души человека…? Расплата за такое многих поджидает уже в этой жизни, никто лишь не знает, какая из пересеченных черт станет последней и разозлит богов, и без того не отличающихся долготерпением…

— Я становился тому свидетелем, возможно, даже чаще — охотно подтвердил Верховный Жрец, — но поделись, если знаешь — как отличить гибрис от праведного стремления к достойной цели? Порой, для восстановления порядка в мире, для восстановления Маат, кто-то должен взять на себя ответственность и совершить много такого, о чем толпа воскликнула бы — невозможно!

Пифагор задумался на миг, на красивом его лице пробежала тень сомнения, но он лишь пожал плечами.

— Знаешь, двадцать лет назад, когда я впервые оказался в Саисе и увидел тебя в храме — ты был в том странном, полосатом головном уборе, что стелился почти до пояса. Неясные мне тогда звуки службы в честь Нейт ввели меня в странный транс и на миг мне показалось, будто ты один из тех богов с росписей, и сошел со стены, чтобы проверить счета храма — Пифагор беззаботно рассмеялся.

Уджагорреснет посмотрел вдаль, словно мысленно возвращаясь в далекое прошлое, и улыбнулся.

— А я помню юного эллина, что пытался делать подношение Осирису, держа чашу двумя нетвердыми руками и едва все не пролив, будто из кубка на вашем симпосии. Жрец-привратник решил, что ты насмехаешься!

— Я приплыл в Египет познавать тысячелетнюю мудрость, а в первый же день был с позором выкинут из храма — рассмеялся Пифагор — так что мудрость смирения я постиг первой! Но не прошло и недели, как уверенный в глубине своих познаний о числе, закалив ум в играх с ним, я был наповал разбит в споре с первым же младшим жрецом, когда пришлось рассчитать угол лучей солнца, что падают на обелиск.

— Зато сразу следом ты вопросил, почему мы используем треугольник именно с такими, сторонами, а не иными. И ты был, пожалуй, первым, кто спросил «почему», а не «как». Это было… раздражающе. Полезно, возможно, но раздражающе — Уджагорреснет поморщился, но рассмеялся в ответ.

— Прости. Это наша болезнь — задавать один и тот же вопрос «почему», даже стоя у стен, что простояли тысячу лет. Я был назойлив, зато отовсюду, о чем бы я ни вопросил — мне отвечали одинаково — «так установили предки». И для всех вас это был, кажется, вполне исчерпывающий ответ.

Пифагор сделал несколько шагов к центру палубы, где под навесом стоял стол с яствами и напитками и, локтем подвинув замешкавшегося слугу, взял два кубка с вином. Вернувшись, он протянул один кубок Уджагорреснету и тот благодарно кивнул, принимая. Глядя на далекий берег, скользивший вдоль идущей в фарватере барки, они отпили напиток, сохранивший приятную прохладу в трюме.

— Я считал тогда, и считаю поныне, что порядок, Пифагор, держится на двух вещах — продолжил Уджагорреснет — на знании «как» и уважении к «почему» предков. Вы же, греки, хотите сначала докопаться до «почему», а потом уже решать, стоит ли их уважать. На мой взгляд, это довольно опасный путь...

— Не думаю, что он опасный — просто требует ответственности! — горячо возразил Пифагор — ведь если понимаешь, почему стена стоит тысячу лет, то сможешь воздвигнуть такую же! А может даже улучшить ее пропорции — он пристально посмотрел на Уджагорреснета — ведь в управлении царством, наверное, то же самое? Можно просто поддерживать стены, доставшиеся от предков. А можно спросить себя — а верные ли это пропорции? Выдерживают ли они груз новых тяжестей? Наш мир так изменчив…

Уджагорреснет задумался и грустно вздохнул. Невинная беседа со старым другом сама собой натолкнула на опостылевшие мысли об Амасисе и его наследнике. Вновь сердце кольнули опасения за будущее своей страны.

— И часто ли ты видел, Пифагор, чтобы царство улучшалось от таких вопросов? Обычно оно просто… трескается, если слишком многие спрашивают. Да-да, трескаются, как плохо обожжённая глиняная табличка. Ведь мудрые предки выбрали пропорции не для красоты, а для прочности. И нужные они подбирали с тех времен, которых не в силах вспомнить ни один грек... Так что даже если они не кажутся кому-то идеальными… — таков порядок — Маат… — Уджагорреснет развел руками и подмигнул.

— Может в твоих словах и кроется истина, но я, наверное, никогда не соглашусь с ней до конца — пожал плечами Пифагор, — хотя тоже ищу ее. Знаешь, что меня всегда поражало в Египте? Не пирамиды — нет. Тишина... — на мгновение он глубокомысленно замолчал. — Не та тишина, когда совсем нет звуков. Та, что внутри порядка! Как в правильно решённом уравнении. Один фараон — один закон — одно течение жизни — вечное, как эта река — уверен, ты понимаешь мои слова лучше меня самого — Пифагор усмехнулся. — У нас, эллинов, часто даже реки ведут себя иначе — несутся с гор, петляя и изворачиваясь. Своенравные, каждая со своим характером! Быть может где-то здесь скрывается причина, почему греки так и не могут пока создать единого государства, как думаешь?

— Ты сравниваешь государство с реками? — Уджагорреснет усмехнулся, оживившись, — Тогда наша река судоходна, предсказуема, и её разлив даёт жизнь полям. А в ее предсказуемости — залог самого выживания народа. Жизнь египтян давно угасла бы, будь иначе. А вот ваши горные потоки… Они могут и смыть деревню, если ливень окажется слишком сильным. Или, напротив, испариться в засуху, оставив всех спорить из-за последнего ручья. Это и есть ваши «полисы»?

— В чём-то да — серьезно отозвался Пифагор, — каждый полис живет, как отдельный, маленький мир. Свои законы, свои боги-покровители, свой образ мыслей. Милет мыслит иначе, чем Коринф. Спарта — иначе, чем Самос, ну а Афины…. — он махнул рукой — это как если бы каждый ном в Египте имел свою армию, свои деньги и считал своего номарха главным Верховным Жрецом Амона-Ра и фараоном в одном лице!

— Звучит как кошмар… — отозвался Уджагорреснет — нет, правда! Как первородный хаос, что был до творения — жрец невольно поморщился, — Маат не может быть разной для Фив и Мемфиса! Как сердце не может биться в разном ритме для правой и левой руки. Государство — это тело. Фараон и жрецы — его сердце и разум. Ну а чиновники и остальные — каналы, по которым течёт воля и порядок самой жизни. Раздроби это тело — и получишь лишь мертвеца… — он замолчал и отпил вина.

— Но ведь зато в этом «хаосе», как ты выразился, рождаются новые идеи! — Пифагор возразил возмущенно, словно старый друг задел его патриотический пыл. — В Милете Фалес и Анаксимандр спорят о первоначале мира. Сам я, с товарищами, ищу гармонию и первопричину в числах... Тысячи умов пытаются объяснить то, что все еще осталось непонятым! Открыто признавая, что таковое не просто существует, но даже и преобладает в мире, каким бы древним он ни был. А что Египет и его покорность вечной традиции? — Пифагор усмехнулся — Египет, как совершенное тело… оно не болеет, оно застыло в своем облике. Но способно ли застывшее тело расти? Способно ли меняться? Или оно лишь идеально сохраняет ту форму, что получило еще при первых фараонах…?

— О, увы, оно меняется и болеет — грустно усмехнулся Уджагорреснет — и куда чаще, чем нам хотелось бы. Порой даже подрывая фундамент, на котором стояло тысячи лет. Но ты прав — сила Египта — в повторении— в наших традициях. В ритуалах, если угодно. Верно, что мы не ищем всякий раз новую истину — мы лишь стараемся оберегать изначальную, данную нам богами. И каждый фараон, вступая на трон, клянется не изобретать свой собственный, но поддерживать тот самый порядок, что был при Ра и Нейт, Великой Матери нашей, что соткала мир и родила самого Ра. Это и есть Маат, Пифагор. А ваши правители, ну… всякий раз они будто строят все заново, пытаясь уместить новые правила и нормы на зыбких песках сиюминутных споров…