— И иногда на этом песке вырастает нечто поистине удивительное — Пифагор удовлетворенно взмахнул руками, едва не пролив на себя вино. — Да, наши полисы воюют, в них случаются перевороты. Положим, ты прав — довольно часто — добавил Пифагор увидев, как скептично смотрит на него жрец. — Но такова цена их свободы! Быть может поэтому у нас и есть тот вкус к переменам, к постижению и попыткам привнести что-то новое, великое? В Египте же, уж прости мою прямоту, сама мысль — словно рабыня традиции. Она может быть невероятно искусной, тонкой, как эти рисунки на твоём амулете — Пифагор кивнул на грудь Верховного Жреца, украшенную драгоценным камнем, с выгравированным иероглифом Нейт — но такой путь предопределён. Поступая так, невозможно выйти за линию, проведённую тысячи лет назад. А мир изменчив — ты сам согласился с этим…

— А что, если свобода мысли, о которой ты говоришь — просто другая форма рабства? Рабства у собственных страстей, амбиций, сиюминутных выгод? — возразил Уджагорреснет — Вот, например, ты говорил о числах — возьми число один. Оно неделимо, цельно, самодостаточно. Вот это — Египет. А теперь возьми, скажем, двенадцать. — Уджагорреснет, удовлетворенно увидел, как засветились глаза Пифагора, обожавшего игры с цифрами. — Двенадцать можно разделить на множество чисел, возвести в разные степени… Это, пожалуй, удобно для торговли, для расчётов. Но уже в самой природе такого числа заложен конфликт — деление. В числе двенадцать нет Маат. Это и есть ваши полисы… Один — переживёт тысячелетия. Двенадцать же, как и многие другие числа, в смуте могут распадаться на части, пожирать друг друга, делиться и преумножаться, сотни раз, тысячи раз, до бесконечности…!

Пифагор задумался и долгое время ничего не отвечал. За бортом плескалась вода, мерно бились весла гребцов, старающихся рассекать ее одновременно, но от усталости время от времени сбиваясь. Присмотревшись, Пифагор, осененный внезапной идеей, радостно воскликнул:

— Гармония необходима и в этом твоя правда! Как эти гребцы — стоит им сбиться, как корабль начинает терять свою скорость, его крутит, а вода отнимает силу, что несет его по реке. Но ведь и множество значений можно привести к гармонии, найдя им общий знаменатель? Для гребцов, например, это синхронность. Для полисов — единая цель. Я уверен, греки еще покажут, что перед лицом необходимости они готовы сплотиться и стать единым целым…

— Вы, эллины, вечно остаетесь детьми, и нет среди вас старца! — улыбнулся Уджагорреснет — все вы юны умом, потому как и умы эти не сохраняют в себе предания, что могло бы переходить из рода в род. Вы слишком молоды! Как народ, я имею в виду. И никакого учения, поседевшего от времени, в вас нет, а отсюда и ворох размышлений, поисков… — Верховный Жрец смотрел вдаль, словно взором проникая в тысячелетнюю историю своей страны, являвшуюся для Египта и бесценной сокровищницей мудрости и тяжелыми оковами.

— Юность нашего народа имеет свои преимущества… — возразил Пифагор.

Уджагорреснет удовлетворенно посмотрел на него, чувствуя, что умозрительный спор, уже начавший утомлять его, завершился. И почему все греки, каких ему доводилось видеть, так любят споры, соревнования? Готовы в лепешку разбиться, но доказать свою правоту или превосходство, о чем бы ни шла речь? Почему последнее слово в споре кажется им победой?

«Вот бы лучше все греки вернулись в свои полисы искать общий знаменатель, а не строили колонии внутри Египта, словно паразиты, поселившиеся в без того ослабленном теле моего царства…» — невольно подумалось Верховному Жрецу и он сам поморщился от таких сравнений.

Пифагор все же был ему другом, а ведь он тоже грек…

***

Мемфис встретил их не столичным блеском, но сонной меланхолией былого величия. Когда-то «Весы Обеих Земель», резиденция фараонов эпохи пирамид — теперь Мемфис был похож на почтенного старца, уступившего своё место у очага молодым. Белые стены дворцов, видневшиеся среди пальмовых рощ, казались выцветшими на солнце. Но причалы порта, заполненные кораблями, все еще шумели днем и ночью. Нагруженные зерном, маслом, вином, тканями и драгоценностями, грузовые барки отходили всякий час и быстрым ходом по течению Нила отправлялись в Саис — столицу на севере.

Конечно, Мемфис все еще оставался важнейшим городом Обеих Земель и важным духовным центром для народа, но сердце его в теле страны уже не билось так громко, как прежде. Глядя на знакомые очертания, угадывающихся в вечерней дымке, Уджагорреснет подумал о хрупкости и сиюминутности могущества. Как легко древняя столица, казавшаяся незыблемой, может утратить свой статус, стоит лишь воле фараона и золоту казны потечь в другом направлении.

Воздух над Мемфисом был терпким от дыма множества мастерских — ремесло переживало династии. Шум и суета в порту не оставляли сомнений — что бы ни происходило в Египте, Мемфис жил, дышал и, казалось, для многотысячелетней истории его, вся династия фараонов Саиса — лишь крохотный миг в бесконечной череде столетий.

Не покидая палубы, Верховный Жрец передал несколько папирусных свитков с распоряжениями людям местного номарха. Хотя возложенная фараоном миссия и отвлекла его от большинства привычных обязательств — многие из них не могли исполняться без его неустанного контроля. Движение же вдоль всех основных городов Обеих Земель, при налаженной почтовой службе, делало почти безразличным местонахождение Уджагорреснета, не выпускающего нити даже тогда, когда его не было в Саисе. Кроме того, имея множество глаз и ушей верных людей едва ли не во всех храмах, можно было не опасаться всерьез упустить нечто важное, что произойдет в столице за это время.

— Вчера ветер невольно донес до меня разговор двух мудрейших. О гармонии, о цифрах — выйдя на палубу из роскошного укрытия, к Пифагору и Уджагорреснету присоединился Демокед, заговорив на греческом. — Увы, я был слишком слаб, чтобы поддержать разговор, хотя признаюсь, страстно желал этого! Путешествия по воде все еще не стали для меня привычными, но сейчас мне уже лучше…

Пифагор и Уджагорреснет обернулись, встречая подошедшего врача. Лицо молодого грека выглядело утомленным, но взгляд горел энергией и подчеркивал непокорный дух юности. В отличие от своего спутника Пифагора, с которым они вместе приплыли в Саис, Демокед вовсе не стремился одеваться скромно и, облаченный в роскошнейший хитон, богато украшенный драгоценными камнями и позолоченным поясом, казался самым важным лицом на корабле. Даже походное одеяние Верховного Жреца Нейт смотрелось скромнее и такая тяга к роскоши у лица, еще не обличенного властью, могла выдавать лишь человека тщеславного.

— Друг мой, мы в землях Египта и, если ты не знаешь местного языка и традиций — я готов помочь и переводить для тебя все, что ты захочешь сказать — перехватил своего спутника Пифагор — также отвечая ему на греческом.

— В этом нет нужды, — на родном для них языке столь чистом, словно он родился в Афинах, вмешался Уджагорреснет, немало поразив спутников — за годы при дворе фараона, да живет он вечно, я изучил эллинскую речь даже лучше, чем мне хотелось… — жрец усмехнулся.

— Думал лишь я стремлюсь к знаниям ради самих знаний — Пифагор восхищенно посмотрел на Верховного Жреца и развел руками, — тогда, никаких препятствий к совместным упражнениям умов для нас не существует…

— Вчера я услышал о числе и гармонии, Пифагор — и это прекрасная теория — горячо начал Демокед — жаль только, что в лихорадке человек не кричит — ох, мои числа не сходятся, я утратил гармонию! Он кричит лишь от жара и боли. И вот здесь, как мне кажется, вся эта сложная гармония рассыпается на куда более простые составляющие — противоположности. Например, горячее и холодное. Влажное и сухое… — с нотками уверенности в своем превосходстве, звонкий голос Демокеда обрушился на собеседников. — Как давно известно — тело состоит из четырёх жидкостей. Здоровье — их равновесие, ну а болезнь — перекос — излагая, Демокед активно жестикулировал, словно движениями рук, на которых звенели роскошные браслеты, старался придать своему мнению убедительности. — Здесь теории порядка еще работают. Слишком много жёлтой желчи — получи горячку. Слишком много флегмы — получишь сонливость и вялость — он бросил оценивающий взгляд на Уджагорреснета. — Египетские жрецы, как я слышал, говорят о «дыхании Сета» или «гневе богини». Мы же, эллины ищем истинную, материальную причину…