«Я Камбиз, царь царей и сын Великого отца своего Кира, пишу Великому фараону Египта Амасису,

Отец мой, снискавший милость богов и сотворивший столько подвигов, что нет им числа, отошёл к Ахурамазде. Теперь я восседаю на его троне.

Пусть будет мир между нашими царствами. Склони же ухо свое, Великий фараон, к голосу разума, и отдай в жёны мне свою дочь, дабы скрепить дружбу между нами. Отошли её в Сузы и я любезно приму твою дочь как свою супругу со всеми почестями, в коих, как ты должно быть знаешь, так искусен мой народ.

Если же ты откажешь мне в столь незначительной малости — видит всевидящий Ахурамазда, я вынужден буду принять и эту волю, но быть может, сочту за оскорбление Царя Царей. Вавилон пал, да будет тебе известно. Лидийское царство и Мидия пали еще прежде. Наша дружба может быть угодной богам, если египетские окажутся столь же мудры, как бог моего великого народа.»

В ушах Уджагорреснета шумело. Кир мёртв. Грозный строитель империи, что сотряс мир, но держал его в шатком равновесии — ушёл. Теперь его место занял молодой и необузданный Камбиз, чьё первое дипломатическое послание уже явилось в форме угрозы, пусть и вяло прикрываемой речами о мире и богах. Верховный Жрец имел в персидских землях некоторых верных людей, прежде шпионивших в Вавилоне. И, если верить их рассказам, в Камбисе трудно будет найти мудрость и сдержанность. Поговаривали — он болен священной болезнью и порой впадает в безумство, пугая даже собственный народ.

Свиток выпал из руки Верховного Жреца, судорожно пытавшегося охватить все новости и хоть как-то свести их в стройную картину. Уджагорреснет обхватил голову руками, пальцами массируя пульсирующие виски.

«Слишком многое происходило в его отсутствие. Будь проклята эта болезнь, что сквозь сон ведет в объятия Осириса! Будь проклят номарх Хуфхор, подлой алчностью своей обрекший его на это вынужденное изгнание. Слишком много всего проходит мимо — слишком много всего…» — вихрь в его голове мешал думать и ум Верховного Жреца на время затуманился.

За окном, невдалеке от временного пристанища Уджагорреснета, кто-то запел. Голос лился ясно и блаженно, будто песня умиротворяла самого певца. Возможно усталый рыбак, а может скучающий торговец просто проходил мимо, возвращаясь домой после трудного дня.

Слова его беззаботной песни тревогой ворвались в сознание Уджагорреснета, и без того измученного тревогой и самыми страшными опасениями.

Весело проведи день, смажь свои ноздри

Умасти их душистым маслом,

Возложи цветы лотоса на тело твоей возлюбленной

Пусть музыка и пение звучат перед твоим лицом

Оставь позади все зло и думай лишь о радости

Пока не наступит день, когда ты достигнешь гавани

В той земле, что так любит тишину

Проведи же день весело и не уставай

Никто не унесет свое добро

И ничто уходящее уже не вернется к тебе…

Шестой свиток

На пути в Саис, 529 год до н.э

Если хочешь, чтобы твои поступки всегда были благородными и надежно защищены от любого зла, берегись плохого настроения, не дай, чтобы оно брало над тобой верх. Это страшная болезнь, порождающая разногласие, а тот, кто ей поддается, уже перестает быть самим собой: она настраивает друг против друга отцов и матерей, братьев и сестер, приводит в ужас жену и мужа, она содержит в себе все проявления злости, злобы и все возможные несправедливые действия.

Птахотеп, III тыс. до н.э

Вновь Уджагорреснет стоял на борту корабля. Ветер наполнял паруса, украшенные щитом с перекрещенными стрелами — символом Нейт. Множество гребцов под палубой взмахивали веслами, потея и ругаясь так громко, что даже наверху время от времени были слышны их бранные речи. Верховный Жрец спешил попасть в столицу.

Хотя плавания по ночам были невероятно редки, вселяя ужас в сердца суеверных египтян, всегда опасавшихся злых духов ночи, судно Верховного Жреца двигалось и под луной. Чтобы придать команде ощущение надежной защиты от темных сил, каждый вечер Уджагорреснет читал молитвы богине Нейт, совершая таинства и приношения Великой Богине прямо на палубе.

Множество матросов благоговейно смотрели, как Верховный Жрец омывается, прежде чем облачиться в свой церемониальный наряд.

Накидывая леопардовую шкуру на плечи так, что пасть зверя оказывалась прямо на его груди, он склонялся на колени и разжигал множество курительниц. Наполненные тлеющими углями и смесями благовоний — миррой, можжевельником, терпентиновой смолой, медом и множеством других тайных компонентов — все они источали сладостный дым, призванный очистить путь от вредных духов и помочь молитвам Уджагорреснета достичь ушей самой Великой Матери.

«Ты все бывшее, настоящее и грядущее

Твоего покрывала никто не открывал;

Плод, рожденный тобой — само солнце.

О Великая Мать, рождение которой непостижимо.

О Великая Богиня, покрывало которой не открывается!

О, открой свою завесу, сокровенная,

Ибо не дано мне пути, чтобы войти к Тебе.

Явись, прими наши души и защити их руками Твоими…!»

Истовая молитва Верховного Жреца вводила всех вокруг в ритуальный транс, наполняя силами и бесстрашием перед всеми опасностями ночи. Лишь самые скептичные из матросов и гребцов тихонько усмехались, втайне от других продолжая прятать под скромными одеждами резные фигурки карлика-Беса — древнего защитника всех простолюдинов от могучих и непознаваемых сил зла.

Покидая Элефантину в такой же спешке, Пифагор отправился в обратный путь вместе с Уджагорреснетом. Упрямый же Демокед пожелал остаться в южных землях. Вдохновленный собственными успехами в устранении зловредных узлов у заболевших, он решил продолжить своеобразное обучение, а может даже и подчерпнуть что-то новое у местных лекарей, которых из Саиса в храм Хнума обещал прислать Уджагорреснет, чтобы вернуть «Домам Жизни» на Элефантине достойный божества Великой Реки облик.

Также амбициозный грек пообещал испробовать свой метод противоположностей и записать все интересное, с чем столкнется, применяя этот вдохновленный греческими мудрецами подход. Пифагор же пошутил, что скорее его молодой подопечный просто не хочет вновь восходить на борт, чтобы качка опять не скрутила его нежный желудок.

— Куда станешь держать путь? — поинтересовался Верховный Жрец у Пифагора, когда ном Та-Сети остался далеко позади и течение уносило их все дальше, в сторону Нижнего Египта.

— Мое решение не изменилось — ни за что я не вернусь к этому тирану, тем более когда он озверел до братоубийства! Достойно ли быть советником такого человека? — возбужденно возмущался Пифагор. — Лучше уж я сойду где-нибудь в Фивах, ну а там…

— Фивы? — удивился Уджагорреснет — далековато от Греции…

— Я думаю отправиться на Кротон — это в Южной Италии, как ты, должно быть, слышал — мягко пояснил Пифагор. — Я много слышал об этом чудном месте от Демокеда — он там родился и вырос, прежде чем оказался на Самосе.

Уджагорреснет понимающе кивнул. Дружеским отношениям двух спутников он был свидетелем все последние недели.

«Вероятно, и Демокед отправится туда же, когда наиграется со скальпелем» — подумалось ему.

— Так почему же именно в Фивах? — уточнил Верховный Жрец.

— Я хотел бы почтить храм Амона — веско ответил Пифагор, почесывая бороду — когда я был еще юн и путешествовал по вашей стране, оракул этого бога дал мне пророчество, что вот-вот перевернёт мою жизнь. И, кажется, если верить, конечно, лучшая ее половина для меня лишь начинается… — Пифагор усмехнулся.