— Пророчество? Это любопытно… — удивился Уджагорреснет — что же предсказал тебе оракул?
Пифагор оперся на борт и поглядел вдаль, словно внутренним взором обращаясь в далекое прошлое. Несколько мгновений он задумчиво молчал.
— Я знаю, что главный оракул Амона находится у вас в оазисе Сива — там я не был — издалека начал Пифагор, — а однажды я до глубины души поразился, услышав, что вы, египтяне, считаете оазисы вечно блуждающими по пустыне духами давно погибших царств — это очень красиво. А та жрица в храме, что в Карнаке… — глаза отдавшегося воспоминаниям Пифагора помутнели. — Словно в безумном трансе она танцевала, выделывая немыслимые кульбиты и выгибаясь так, как мне казалось неспособным выгибаться тело простого человека. Ну а когда пришел мой черед вопросить ее о своей судьбе — жрица так пронзительно взглянула на меня, словно взор ее вмиг проник в мою душу. И мне показалось, что взгляд ее способен был читать в ней и прошлое, и настоящее и будущее разом… — Пифагор на миг замолк. Руки его сжали борт корабля.
Незаметно для друга Уджагорреснет улыбнулся.
— Она предсказала мне, что двадцать лет я стану набираться мудрости у всех народов, какие встречу на своем пути — невозмутимо продолжал Пифагор, — но истинное свое предназначение открою лишь тогда, когда захочу вернуться в родные земли, а судьба заставит меня покинуть их. Так она предрекла. Откуда она могла знать...? — Пифагор замолк, погрузившись в собственные мысли.
— Иногда голос бога, ведающий все уготованное человеку, спускается в разум жрицы — мягко согласился Уджагорреснет, видя, какую цену имеет тот случай для Пифагора — и, хотя по-настоящему это происходит не так уж часто — я вынужден знать и это — в жизни много непостижимого умом…— Верховный Жрец загадочно улыбнулся.
Мимо проплывал древний город. Прибрежные его постройки были бедны и принадлежали, вероятно, местным рыбакам и землепашцам. Вдалеке виднелись могучие колонны храмов и обелиски, ослепительно сверкавшие на солнце.
— Эдфу… — проронил Уджагорреснет — город бога-сокола нашего Гора. Местные коллекции папирусов так велики, что в юности наставник отправил меня сюда для погружения в те древние премудрости, о которых не таят следов даже богатейшие хранилища Мемфиса и Фив…
— Скажи, а сам ты бывал у оракула? — пропустив слова Верховного Жреца мимо ушей спросил Пифагор.
Видя, что мудрый грек все еще находится под впечатлением от предсказаний, обещавших ему загадочную судьбу, Уджагорреснет не обиделся и понимающе улыбнулся.
— Нет, мне не доводилось… Я рано, возможно даже слишком рано стал высшим жрецом. И, возможно тоже чересчур рано, многое узнал об оракулах…
— Но ведь иногда, особенное если сомневаешься, их слова могут бить в самое сердце, пронзать самую суть? — горячо возразил Пифагор.
— Иногда да… — не стал спорить Верховный Жрец, и все же я знаю что…
— Я думаю, тебе обязательно стоит спросить оракула о своей судьбе! — возбужденно перебил его Пифагор. Глаза его блестели. — Последние дни ты так мрачен, мой друг, и сердце подсказывает мне, что всему виной не одни лишь тяжкие зрелища болезни, что мы созерцали. Быть может, это нечто куда большее по важности…? — Пифагор внимательно заглянул прямо в глаза Верховному Жрецу.
— Может быть и так — Уджагорреснет неопределенно развел руками, отворачиваясь и пряча лицо, чтобы не выдать собственных мыслей наблюдательному греку.
— Если я прав, то до Саиса мы доберемся намного быстрее, чем занял наш путь до Элефантины — вдохновленно подхватил Пифагор — так почему бы нам не сойти в Фивах вместе? Признаться, я буду чрезвычайно благодарен, если достигнув столицы ты скажешь фараону, что я затерялся где-то в Та-Сети во время всей той страшной суеты. Ну а сам ты, заодно…
Уджагорреснет задумчиво молчал. Идея посетить оракула никогда не приходила ему в голову. Слишком многое он знал о фокусах жрецов, о жрицах, вводивших себя в транс сложными настоями, обо всей той таинственной для непосвящённых простолюдинов магии, которая веками окутывала сферу общения с богами, на деле оказываясь хитростью или тайным знанием. Конечно, без настоящей связи хотя бы с одним из богов…
Однако, сейчас все так запуталось, что это по-детски наивное предложение Пифагора всколыхнуло в душе Верховного Жреца что-то похожее на озорное любопытство — а что если...?
— Почему бы и нет — буркнул Уджагорреснет после затянувшейся паузы, постаравшись придать своему голосу безразличие, чтобы мудрый грек не почувствовал, что в сердце его и впрямь поселилась неуверенность и лишь потому он соглашается. — Только я сойду в Фивах не как Верховный Жрец, но как простолюдин — после еще одной паузы добавил Уджагорреснет. — Сейчас я не хочу, чтобы местные власти узнали о моем визите в храм Амона и сами Фивы. Есть некоторые сложности с супругой Амона, а впрочем… забудь лучше мои слова!
***
На следующий день, облаченные в простые одеяния Пифагор и Уджагорреснет сошли на пристани Фив. В сопровождении всего пары стражников, незаметно державшихся поодаль, они причалили на лодке, оставив корабль в укромном, заросшем камышами местечке, недалеко от древней столицы. Едва ли кто-то смог бы принять сейчас двоих путников за людей более знатных, чем простые торговцы.
Всегда изменчивая вода Великой реки в тот день была не синей и не зеленой, но цвета расплавленного свинца, усыпанного сверкающей крошкой первых лучей солнца. Утренний туман клубился над прибрежными зарослями папируса, цепляясь за тростники, где в благородных позах замерли голубые цапли. Символ души Ра и возрождения — египтяне называли этих птиц «Бенну» и во все времена трепетно почитали. С восточного берега доносились первые звуки дня.
Глухой стук медных мотыг о комья спрессованной земли, звонкие молоты кузнецов, протяжный скрип пил и крики играющих детей.
Ближайшие хижины, выстроенные из дешевых кирпичей, что лепились прямо из высыхающего на солнце ила, полотном плоских крыш теснились вокруг пыльного дерева сикоморы. В тени ее раскидистых ветвей сидел старик, старательно чинивший плетеную корзину. Его старое, морщинистое лицо напоминало высохшее русло реки, но глаза еще выдавали живой ум.
Играя, голые дети беззаботно гоняли по пыли щенка и смех их был звонким и заливистым. У края одного из множества оросительных каналов, женщина в простом льняном калазирисе полоскала одежду, а рядом с ней, в грязи валялись черепки от греческой амфоры, украшенные черными полосками. Случайные гости из далекого моря, теперь вросшие в плодородную землю Кемет. Запах теплой пыли, дыма от сушеного навоза, которым разжигали печи, вяленой рыбы и сладковатого запаха гниющих плодов витал в утреннем воздухе.
Дорога, вытоптанная тысячей босых и обутых в сандалии ног, вела в город вдоль самой кромки плодородной земли. По обеим сторонам ее золотым полотном блестели поля спелой ржи, где уже гнули смуглые спины земледельцы. Глядя вдаль казалось, что все поле представляет собой исполинский, распластанный во все стороны муравейник, в котором тут и там мелькали сотни тружеников, издалека казавшихся столь же крохотными, как и муравьи.
Недалеко от Уджагорреснета и Пифагора, бодро шагающих в сторону города, по дороге двигалась странная процессия. Несколько египетских воинов в стеганых доспехах сопровождали повозку, запряженную парой ослов. Сидя на стоге высушенной травы, прикрывающей товары, на ней гордо возвышались два грека в коротких, но богато украшенных хитонах. Они громко о чем-то спорили. Руками иноземцы бурно жестикулировали, указывая то в сторону видневшихся в дали величественных пилонов и обелисков, то на измазанных в грязи землепашцев, переводящих дух. Временами они громко смеялись.
Проходившие мимо египтяне даже не поднимали голов, чтобы смерить их взглядом. Чужеземцы с их грубой, гортанной речью и медными монетами давно стали частью местного пейзажа, такой же как пыль или мухи.
— Я слышал, они возводят эти палки даже ради крокодилов — донесся до Уджагорреснета голос одного, говорившего на родном греческом. — Всякое зверье у них здесь чтят богами и на какую тварь ни укажи — они про всех ответят, что поклоняются ей уже тысячи лет!
