— Да, я как-то раз пнул на рыночной площади кошку, что пыталась спереть у меня с прилавка рыбу, — весело подхватил второй грек, — так один громила так яростно набросился на меня с палкой, что если бы не мой негр-нубиец — я даже и не знаю — он наверное расшиб бы мне голову — настоящий дикарь…!

— Жуткая история, Демид, и я верю тебе! Потому как собственными ушами слышал, что они даже сбривают себе брови, если их кот подыхает от старости, — засмеялся его спутник — так мало того — самые нищие из них готовы будут неделю не класть крошки в рот, лишь бы наскрести денег и сделать из дохлой кошки мумию…

Кулаки Верховного Жреца непроизвольно сжались от гнева, но догадавшись обо всем заранее, Пифагор успокоительно положил руку на плечо Уджагорреснета.

— Мне стыдно за моих сородичей — примирительно и тихо сказал он — я вынужден признать, что большинство из них не мудрее злых отроков. И до понимания глубины культуры твоего великого народа им еще далеко…

— Если их присутствие оставит от этой культуры хоть что-то. Ведь с каждым годом их все больше в моей земле — сквозь зубы процедил Уджагорреснет. Надетый на его голову для преображения парик съехал и он нервно поправил его рукой, разжимая кулак. — Зачем вы, греки, едете в Египет, строите здесь города, наводите свои порядки? — жестче чем хотел спросил Верховный Жрец.

— Этого я не могу тебе сказать — улыбаясь ответил Пифагор, — но мой народ расселяется по всем берегам, каких только удается достичь — не только в Египте… Собственных земель нам уже не хватает, ведь людей в небогатых землях Эллады стало куда больше, чем знали прошлые века. Так, по крайней мере, говорят мудрецы, но кто знает наверняка…?

С минуту Уджагорреснет ничего не отвечал, пружинисто шагая по дороге рядом со своим спутником. Врата Фив приближались, а повозка с греческими торговцами удалилась достаточно далеко.

— Дело не в кошках, Пифагор — спокойно сказал Уджагорреснет, словно возвращаясь к прошлой теме. — Если перестать чтить скарабеев, крокодилов и других священных животных, то дети перестанут чтить Урея. А внуки — жрецов и самого фараона… — он мрачно вздохнул. — Впрочем, моя страна пережила нашествие народов моря — переживет и вас, и нубийцев и персов и всех, кто еще однажды решит вступить на эти священные земли — уверенно ответил наконец Верховный Жрец. — Египет переживет все и будет стоять вечно. Так же, как и пирамиды.

— Я тоже уверен в этом — дружелюбно согласился Пифагор. — Ваши боги слишком могущественны, чтобы могло оказаться иначе…

***

Древний город встретил их головокружительным букетом запахов. В воздухе мелькали ароматы специй и благовоний, вина, мирры и терпентиновой смолы, возжигаемой в храмах. Отвратительно пахли немытые тела бедняков, во множестве топчущихся по дорогам, чтобы приставая к состоятельным жителям выпросить себе на обед.

Безразличный ветер доносил и запах затхлой гнили из канав, но этот смрад мог вмиг перебить аромат душистых масел, щедро умастивших красивое тело какой-нибудь знатной женщины, гордо шедшей в окружении слуг.

Перекусив финиками, хлебом, рыбой и вином в простой, но чистой таверне, Уджагорреснет и Пифагор отправились к храму Амона в Карнаке — центру притяжения тысяч паломников во все времена.

Великий, навевающий мысли о вечности ансамбль колонн и статуй могучих древних правителей, что давно ушли в страну Заката, встретил их. Триада богов — Амон-Ра, Мут и сын их Хонсу незримо хранили это священное место, с незапамятных веков называемое египтянами «совершеннейшим из всех».

Главное святилище Амона всякий раз поражало своим размахом даже Уджагорреснета, вызывая в его душе нотки зависти. Храму Нейт в Саисе было далеко до этого, строящегося в течение тысячи лет чуда. Почти полторы сотни мощных колонн и массивные пилоны окружали громадный гипостильный зал, одним своим видом уже внушавший паломникам священный трепет перед несокрушимым могуществом Амона.

Вручив немного серебра храмовой страже, чьи глаза заблестели алчным блеском, путники быстро миновали основную толпу и, спрятанным от глаз проходом, попали внутрь. Каким бы священным ни было это место — земные блага все же легко прокладывали путь к сердцу тайн духовных — залу оракула.

Торжественных служб в этот день не было, так что лишь несколько десятков жрецов лениво занимались своими обязанностями, прячась от полуденного солнца под высокими каменными навесами.

— Мой друг прибыл издалека, но он с ранних лет трепетно мечтает узнать свою судьбу! Скажите, любезные, мог бы он…? — начал было Пифагор, когда они достигли входа в святилище, где обычно вещал оракул.

— Оракул сегодня не предсказывает! —жестко ответил один из щедро одаренных ростом храмовых стражей, стоящих возле входа. Облаченные в греческие доспехи, их смазанные маслом мощные тела блестели и загораживали проход по гранитной лестнице.

— Но мое желание так искренне и так велико… — горячо подхватил Уджагорреснет, подыгрывая и стараясь изгнать из своего голоса привычную властность, сменив ее позабытыми нотками подобострастности.

Не рассчитывая на слабую магию банального хода, жрец медленно распахнул льняное одеяние торговца. Нужно было придать своей просьбе побольше веса. Осторожно извлекая из подмышки усыпанный камнями и украшенный загадочными символами золотой браслет, стоимость которого, должно быть, превышала все, что оба стража могли бы заслужить за годы службы, Верховный Жрец склонил голову и покорно протянул драгоценность.

— Она досталась мне в подарок от одного… очень знатного друга — загадочно ответил Уджагорреснет на немой вопрос, — и я знаю, как ценно мое сокровище! Но, конечно, перед вратами Амона я готов внести это скромное пожертвование, ведь мечта куда дороже золота! Да и кто знает, что ждет нас завтра? Я как раз хотел бы об этом узнать. Может быть оракул все-таки сможет принять меня прямо сейчас…?

***

Воздух в святилище был густым, тяжелым и за века глубоко пропитался запахом ладана и смол. Сладковатый аромат источали увядающие цветы лотоса, во множестве усыпавшие каменные, украшенные священными рисунками плиты пола. Свет пробивался сюда через высокие оконные прорези, падая косыми пыльными столбами, в которых кружились едва заметные глазу мошки. Потолок был изящно расписан и находился так высоко, что у многих паломников, с непривычки, должно быть, кружилась голова.

Разглядывая внутреннее убранство, переполненный сомнениями Уджагорреснет медленно шагал вперед, изо всех сил пытаясь придать своему лицу мину благоговения. В этих одеяниях торговца и парике никто здесь не смог бы узнать в нем Верховного Жреца из столицы, но немыслимой оплошностью казалось разоблачить себя манерами или голосом, что могли бы узнать некоторые жрецы, знавшие его в молодости.

На низком алебастровом столе в глубине зала дымилась огромная курильница. Сразу за ней величественно возвышалась покрытая золотом и электрумом барка на толстых кедровых носилках — Могучая ладья Амона. Занавес из тончайшей ткани с тысячами вытканных на ней звезд был опущен. С обеих сторон от священной барки стояли восемь жрецов в белых льняных одеждах и леопардовых шкурах, элегантно перекинутых через плечо. Лица их были непроницаемы, словно у погребальных масок.

Аменхотеп — Верховный Жрец Амона — знакомый Уджагорреснету, стоял тут же. Старик с глазами, утонувшими в сетке морщин, торжественно поднял руки и Уджагорреснет низко опустил лицо, чтобы тот не смог узнать его, хотя глаза старика уже вряд ли способны были хорошо разглядеть очередного богатого паломника в полумраке святилища. Тишина стала абсолютной, изредка нарушаясь лишь потрескиванием ламп, факелов и тлеющих благовоний.

— О Амон-Ра, Царь Богов, Сокрытый, чьего лика не видят смертные! – голос Аменхотепа был сухим и скрипучим, но хитро устроенная акустика зала несла его голос под своды, усиливая и эхом отражая от стен. — Явился к Тебе раб Твой, Небмери, сын Петосириса — так представился страже Уджагорреснет.