Уджагорреснет кивнул. Он подумал о Камбисе, бывшем супруге Атоссы. И о яде, который капля за каплей входил в его тело, создав такую рану, что уже не могла быть излечена никем из смертных. Не потому, что была неизлечима. А потому, что он, Уджагорреснет, сделал ее такой.

— Ты спас Царицу, — сказал Верховный Жрец. — Сегодня…

— Я не знаю. — Демокед покачал головой. — Я сделал всё, что мог. Но лихорадка начнётся к вечеру. Если рана загноится — она умрёт через три дня. Если нет — будет жить. Мы узнаем только через неделю…

— Она будет жить — уверенно кивнул египтянин.

— Ты не можешь этого знать — Демокед вздохнул. Дрожь в его руках постепенно утихала, уступая место глубокой, всепоглощающей усталости. — Но, спасибо, — добавил он.

Уджагорреснет смотрел на него долго. Потом, впервые за много лет, опустил голову в поклоне — не как царю, не как вельможе — как равному.

— Для меня, — сказал он тихо, — честь быть знакомым с тобой, Демокед — ты великий врач! И я не сомневаюсь, что боги не обрекут тебя на вечную службу персидскому владыке. Однажды, быть может скоро, ты обретешь свободу, исцелишь многих и… попытаешься найти ту свободу и истину, что так влечет твое сердце…

Демокед не ответил. Глаза его, печальные и блуждающие, смотрели вдаль.

***

Три дня и три ночи грек почти не отходил от ложа Атоссы, менял повязки, смачивал губы водой с мёдом, вливал в ослабевшее тело Царицы настои из коры ивы и маковых зёрен. На четвёртое утро лихорадка отступила, и Атосса открыла глаза.

— Он смотрит?

Усталый, истощенный бессонницей Демокед не сразу понял вопроса. Потом он обернулся и увидел Дария. Царь Царей стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел. Не на рану, не на повязки, — на лицо своей жены. В его взгляде, обычно твёрдом, как лезвие клинка, было что-то, чего Демокед не видел в нем прежде. Не гнев, не страх — трепетная привязанность.

Атосса улыбнулась — слабо, едва шевельнув уголками губ.

— Я здесь, — сказала она. — Я не ушла…

Дарий не ответил. Он постоял еще немного с теплой улыбкой, а затем повернулся и вышел.

На исходе седьмого дня, когда угроза загноения миновала окончательно, Демокед позволил себе первую за эту неделю чашу вина. Уджагорреснет сидел напротив, в его покоях, и слушал, как грек вполголоса бранит персидских лекарей, их невежество, их привычку лечить заклинаниями там, где нужен нож, и их упрямое нежелание обмывать руки перед осмотром.

— У неё останется шрам, — бормотал Демокед. — Большой, уродливый. Она никогда не сможет кормить этой грудью. Если она вообще когда-нибудь захочет рожать после такого. Хотя дети у нее уже есть…, и она будет жить — это главное…

— Дарий боготворит тебя — заметил Уджагорреснет.

— Дарий оставил меня при дворе до конца моих дней, — возразил Демокед. — Сегодня утром его евнух принёс мне этот перстень. — Он показал тяжёлое золотое кольцо, на котором был вырезан крылатый лев. — Даровал мне целый сундук серебра и право носить пурпурную ленту на запястье. — Демокед усмехнулся. — Ещё одна цепь, только тоньше, изящнее…

— Ты примешь дары? — переспросил Верховный Жрец.

— Я уже принял — отказываться глупо… — Демокед допил вино и поставил чашу на столик. — Теперь я здесь навсегда, так пусть хоть в роскоши и неге…

Уджагорреснет молчал. Он думал о том, что его собственная цель — не золото, не пурпурные ленты и не свобода — становится всё тяжелее с каждым днём.

Через три дня после того, как Атосса впервые встала с постели, во дворце началось брожение.

Сначала это были лишь слухи — те неуловимые токи тревоги, что расходятся по коридорам быстрее любой вести. Шёпот стражников у постов, слишком поспешные поклоны придворных, настороженные взгляды, которыми обменивались сатрапы, съезжавшиеся в Сузы для отчёта. Уджагорреснет, чьи покои находились в восточном крыле, рядом с архивами, уже научился читать эти знаки задолго до того, как из бесплотных сплетен они обретали форму слов.

— «Царь уходит в поход»! «Царь сокрушит их»! «Им не видать пощады — их земли вернутся в руки могучего Царя Царей, благословленного Ахурамаздой» — слышалось отовсюду.

После множества разговоров с Дарием, Уджагорреснет осознал, как умен и непредсказуем новый владыка и, пусть все его искусство должно было предотвратить поход Царя в Египет — Верховный Жрец не мог быть уверен ни в чем.

Затем, за Уджагорреснетом послали. В дверях его встретил Багапат, криво улыбаясь и загадочно блестя глубоко посаженными глазами.

— Царь Царей желает видеть тебя, египтянин — с шипением змеи уведомил он. — Не медли же — он не любит ждать…

Дарий принимал в ападане, восседая на высоком троне с подлокотниками в виде львов. Уджагорреснет стоял перед ним после ставшего привычным покорного жеста приветствия на коленях. Перед ним, на резном столике лежала карта, прочерченная на глиняной табличке, с выдавленными клинописью названиями городов и рек.

— Ты знаешь весь Египет, — сказал Дарий. Это не было вопросом.

— Я родился там, Царь Царей. Я служил двум фараонам и одному персидскому владыке, которого также короновал — почтительно признал Уджагорреснет. — Да, я знаю Египет…

— Тот, кто сейчас называет себя фараоном в Саисе… — Дарий помолчал. — Ты говорил, он слаб?

— Он нов, — осторожно подтвердил прошлые слова Уджагорреснет. — У него нет ни опыта, ни преданной армии, ни союзников. Его власть держится на том, что слуга твоего величества Арианд бежал, не приняв боя. Если бы он остался и сражался — этот Петубаст пал бы в первую же неделю.

— Арианд — трус, — жёстко согласился Дарий. — Я уже отправил его обратно в Египет, послав войска. Пусть искупит свою трусость или смоет позор кровью.

— Это мудрое решение, Царь Царей — стараясь казаться равнодушным кивнул Уджагорреснет.

— Мудрое? — Дарий усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Это решение человека, у которого не хватает рук, чтобы схватить всё сразу! Я должен выбирать — восток или запад. Бактрия или Египет. Мои предки шли на запад, к морю, к Греции, к Египту. А я иду на восток — давить восстания, которые множатся, словно мухи на падали.

— И все же это мудрость, — тихо возразил Уджагорреснет. — Лекарь никогда не начинает лечение с самой лёгкой раны. Он начинает с той, что кровоточит сильнее. Страна, откуда я бежал, чтобы упасть у твоих ног — не пылает, но тихо ждет возмездия. Те же, кто поднимает голову прямо сейчас, в сердце твоей империи — не должны быть прощены. И должны увидеть тебя — Царя Царей. На коне и с мечом в руке — тогда они опомнятся…

Дарий долго молчал, глядя то на карту, то испытующе окидывая взглядом Уджагорреснета. Потом он медленно провёл пальцем по линии, обозначавшей Нил.

— Арианд, — сказал он. — Я дал ему десять тысяч. Этого хватит, чтобы проверить прочность трона этого… Петубаста. Если он победит — хорошо. Если же проиграет, то вымотает силы мятежников, а я приду следом и добью. — Он поднял глаза. — Так ты говорил?

— Это единственно верное решение, Царь Царей — почтительно поклонился Уджагорреснет.

— Хорошо. — Дарий отодвинул табличку. — Ты свободен…

Уджагорреснет медленно поднялся и, тихо ступая, пошёл к двери, но уже у самого порога его остановил грозный голос царя.

— Врач!

Уджагорреснет немедленно обернулся.

— Моя мать — Ирдабама, супруга великого отца моего Гистаспа… — на миг Царь умолк. — Она больше не может видеть света Ахурамазды, а Демокед… — он не смог ей помочь. Может, сможешь ты? — сквозь длинный зал взгляд Дария впился в фигуру Верховного Жреца. — Я буду в походе, в Бактрии, но когда вернусь… Пусть моя мать скажет, что рада видеть меня, своего сына! Ты понял меня, жрец?

Уджагорреснет промолчал и низко поклонился.

Оказавшись в покоях, он немедленно принялся писать письмо с деталями и указаниями, надеясь, что прославленная всеми народами скорость персидской почты принесет его донесение в Саис прежде, чем в Египет войдут войска Арианда. Все теперь решало время.