Пестрота одежд заставляла взор теряться в этом хаосе красок и фасонов. Вот проплыли безупречно белые калазирисы женщин, легко подпоясанные яркими шнурами. Тут и там взор жреца выхватывал грубые набедренные повязки ремесленников, запачканные глиной и краской. Накидки с капюшонами у греческих торговцев, чья громкая, чужеземная речь резко выделялась среди гортанной, но приятной его слуху речи египетской.

В углу, недалеко от харчевни, продавец амулетов расстелил коврик прямо на камнях – в солнечном свете засияли фаянсовые скарабеи лазурного и зеленого цветов, ухмыльнулись фигурки карлика Беса — известное средство для защиты. Склонившись над папирусом, таким тонким, что он едва не просвечивал, составлял договор для бородатого финикийца, какой-то писец. Почти все пальцы его заказчика были украшены тяжелыми серебряными кольцами — какая безвкусица, подумал Уджагорреснет. — Впрочем, выдает состоятельность и успешность владельца — может ли кто-то ждать большего от финикийского торгаша?

Возле каменного колодца водоносы наполняли кувшины, чтобы скорее напоить своих господ и приготовить завтрак. Спины их, уже блестящие от пота, охотно демонстрировали очертания хребтов и ребер. В столь жарком климате лишь самые неумеренные будут способны набрать большой вес и скрыть собственные кости за мягким слоем излишеств…

Белые стены многочисленных домов зажиточных горожан отражали палящие лучи милостивого Ра. Их дверные проемы были выкрашены в охристый и синий цвета, а крыши последних этажей были плоскими. Как удобно там устраивать при в ночной прохладе, сверху окликая проходящих мимо пьяными голосами или, в дурмане винных удовольствий, швыряться в простолюдинов косточками от фиников...

Над узкими улочками тут и там смыкались тростниковые навесы, дарившие скрывавшимся внизу драгоценную тень. Слышались звонкие удары молотов, кующих инструменты из бронзы и, все чаще, из железа — материала куда более прочного, но капризного и несравненно более сложного в обработке. Можно было различить и мерное шуршание гончарных кругов, на которых умелые руки были способны оживлять глину.

А вот и массивные стены склада. Окна его закрыты решетками, а у входа суетится молодой учетчик со свитком папируса. Слышна отборная брань — кажется, ночью загадочно исчезли несколько кувшинов с оливковым маслом и вином.

Внезапный крик отвлек Верховного жреца от медитативного созерцания простой жизни своего народа. У лавки торговца тканями вспыхнула ссора, рискующая быстро перерасти в побоище. Неуклюжий нубиец-раб, неся огромный сверток с грязным бельем, задел плетеную клетку с гусями. Священные птицы — дальние потомки Великого Гоготуна, что снес космическое яйцо и дал начало миру — испуганно разбежались, а торговец в ярости схватил раба за руку. Инстинктивно, могучий раб так сильно оттолкнул его, что торговец повалился наземь, подняв целое облако песчаной пыли, в которой и скрылся, вереща во всю глотку, будто его били палками. В тот же миг, словно из-под земли, появился страж и, грубо работая хлестким кнутом, погнал незадачливого раба подальше от скопления зевак, появившихся здесь еще скорее.

Почтительно расступаясь перед паланкином Верховного Жреца, люди глазели, как раба-нубийца станут хлестать, а может и совершат над ним что-то пострашнее. Слуги Уджагорреснета ускорили шаги, так что совсем скоро бранная сцена исчезла далеко за их сильными спинами. Не стоит отвлекать Великого человека столь недостойными сценами городских суматох…

Снова звонкий детский смех, такой же вечный, как само течение Нила, на миг заглушил гул великой столицы, прежде чем занавес из дорогого льна паланкина захлопнулся и отделил Уджагорреснета от этого вечно живого, дышащего и шумного сердца Египта, каким был в те дни Саис.

Верховный Жрец откинулся на мягкие, нежные как свежеиспечённый хлеб подушки. Нужно было приготовить речь, что помогла бы раскрыть сложный, но выгодный всем план. Нельзя, чтобы пираты продолжили нападать на зерновозы…

***

— Ваши прибыли растают как дым кадильницы жреца, если я пошлю на всякий ваш корабль воинов или, тем более, приставлю к нему в охрану военную галеру — обратился Уджагорреснет к сотням собравшихся в гавани капитанов и торговцев. — Вы готовы будете заплатить за это из личных доходов?

Вставшее солнце радостно заливало все вокруг, игривыми бликами отражаясь от нильской воды. Седые волосы самых почтенных судовладельцев светились в нем и гладко выбритая на жреческий манер голова Уджагорреснета резко выделялась в этом сумбурном собрании своим нагим блеском.

— Великий, пощади, это стало бы нам непосильной ношей — крикнул кто-то в ответ. Множество голосов подхватили разделяемое каждым здравомыслящим торговцем мнение.

— Пока я думал над вашими горестями, на ум мне пришло много мыслей, судьями которых я и попрошу вас стать! — усмиряя гомон продолжил Уджагорреснет. — Сейчас я поведаю вам историю, а ваша мудрость подскажет, хорош ли тот совет, что я вам после предоставлю.

— Мы с радостью послушаем, великий — заботы подождут, а добрая история завсегда уместна… — донеслось из толпы, но голос говорящего выдавал куда больше злой иронии, чем почтения. По толпе прошелся хохоток, но Верховный Жрец властно воздел руки и прервал его.

— Однажды, по поручению фараона нашего, да правит он вечно, ко мне явились финикийские купцы из Тира, чьи корабли были важны для торговли нашей в Зелёном море — тихо начал Уджагорреснет, чтобы прислушиваясь к его словам толпа усмирилась. — Их капитаны были в ярости! — продолжал он, — суда, идущие в Саис с серебром с Кипра, стали регулярно пропадать у берегов Кирены. Местные правители — я говорил с ними лично — лишь руками разводили — мол «море большое, пираты неуловимы»… Но присмотревшись к папирусам отчетов, да порасспрашивав людей, я понял — ограбления были подозрительно точными. Пираты нападали лишь на самые ценные корабли, словно знали наверняка, чем полнятся их трюмы. Финикийцы же грозились уйти в Навкратис, торговать только с греками, что стало бы неприятным ударом для казны «Великого Дома», как все вы здесь, конечно, понимаете… — продолжал Уджагорреснет.

Толпа смолкла и пусть на большинстве лиц была написана скука — никто не дерзнул перебивать влиятельного вельможу.

— Тогда я отправил в Навкратис одного скромного, но крайне наблюдательного писца из «Дома Жизни» — своего друга — под видом торговца красками. Задача его была простой — слушать. И можете ли поверить — через месяц он вернулся ко мне с одним именем, что держали на устах во всех тавернах подозрительные люди, когда темнота ночи укутывала город. «Скиллий» — так шептались они. Кто же такой Скиллий? — подумал я тогда — не пират, а почтенный киренский судовладелец, поставляющий оливковое масло и сильфий… Каждый из вас сам знает о чудодейственных способностях этого мудрого растения, не так ли? — усмехнулся Уджагорреснет.

Вновь по толпе прошел хохоток, капитаны заметно оживились. Многие из них порой лечились при «Доме Жизни» и знали о множестве целебных свойств сильфия не понаслышке.

Куда чаще, впрочем, они прибегали к его помощи не в храмах, а в портах, ведь пробуждение мужских сил даже у дряхлых старцев давно прославило это растение во всех известных землях.

— А еще Скиллий владел самыми быстрыми пентеконтерами в регионе…— продолжил Уджагорреснет, перехватывая публику, пока внимание множества людей не расползлось. — И удостоверившись в его причастности, я не стал требовать от Кирены его головы — это вызвало бы скандал. Вместо этого я приказал утроить закупки киренского сильфия для запасов «Дома Жизни» при храме Нейт, но с одним условием — весь груз должен был доставляться исключительно на судах, принадлежащих лично Скиллию, зато по лучшей цене. Контракт был щедрым и я скрепил его печатью у фараона нашего Амасиса, да живет он вечно. Лишь одно в документе, что подписал Скиллий, было странным — Уджагорреснет выразительно опустил голос. — Папирус, на котором его написали, был немного порван, а с одного из краев виднелось пятно от пива. Как если бы важный документ был написан на черновике из писцовой школы — так я тогда задумал…