Стоило ему хлопнуть в ладоши — в опочивальню вбежали несколько рабов, готовых приготовить своего господина к великим делам так скоро, как только возможно.

Клепсидры [1]на небольшом столике возле ложа показывали час подъема и Уджагорреснет удовлетворенно улыбнулся. Даже после трудной ночи тело его сохраняло порядок и пробудило дух прежде, чем это сделали бы караулившие рассвет рабы.

Опустившись в массивное кресло, искусно выточенное из ливанского кедра и еще источавшее свежий запах хвои, ногами Верховный Жрец принялся лениво гладить массивных бронзовых львов, служивших креслу ножками. Один из рабов поднес ему позолоченное блюдо, на котором лежал теплый хлеб, спелые финики, оливки, сушеная рыба и немного мяса — поутру Уджагорреснет не любил излишеств, способных нагрузить живот и отвлекать его разум от важных размышлений.

Остальные рабы, прямо во время трапезы принялись умывать господина, ухаживать за его ногами и руками, подводить глаза сурьмой и щедро умащать кожу благовонными маслами. Их скромное искусство достигло таких высот, что уже к концу наспех поглощенного завтрака, Уджагорреснет во всем великолепии облачился в парадную одежду, излучая несокрушимую уверенность и ту внутреннюю силу, что заставляет простой народ бросаться в ноги, при одном лишь виде столь благородного человека.

Солидное поместье Верховного Жреца раскинулось за пределами Саиса в живописной роще, уют которой помогал восстанавливать силы, надежно охраняя от шума и суеты, остававшихся где-то там, в бедняцких кварталах и возле казарм. От всего этого мирского хаоса Уджагорреснета отделяли прочные стены, воздвигнутые из песчаника и облицованные алебастром — малый дворец, достойный правой руки великого фараона.

Почти бесшумно ступая по блестящему, идеально отполированному мраморному полу жилища, Уджагорреснет миновал внутренний бассейн, воды которого всегда готовы были остудить разгоряченное тело в зной. Слуги и рабы покорно расступались перед ним, выученными движениями падая ниц и бормоча хвалебные речи. Прохладный утренний ветерок приятно обласкал гладко выбритую голову Верховного Жреца и, не теряя более времени, он уселся в закрытый паланкин, который по первому же хлопку подхватили шестнадцать крепких слуг — по четыре с каждой стороны.

Мускулы их тел, умащенных оливковым маслом блестели в лучах восходящего солнца, а улыбки на лицах выражали искреннее довольство своим местом под ним. Носить великого человека — значит быть хотя и ничтожно мало, но причастным к его великим делам. А мыслимо ли для смертного и безродного мечтать о большем...?

***

Прежде, чем к вечеру явиться во дворец, предстояло посетить немало мест. В гавани в советах главнокомандующего флотом нуждались капитаны и торговцы, собрание которых еще на прошлой неделе наметили на это утро. Пираты все чаще нападали на египетские суда и, как казначей Нижнего Египта, Уджагорреснет не только получал сведения о морских грабежах и обращенных в рабство матросах, но и замечал другие последствия досадных происшествий. Доходы казны падали, ведь зерно плодородной долины Нила, как и множество других товаров, щедро кормили своих слуг не только пищей для животов, но и сотнями тысяч дебенов золота и серебра, получаемых с их продажи.

Искусными маневрами можно сокрушить даже крупный флот противника, но вот как бороться с отдельными грабителями? Они налетают неожиданно, а предсказать их появление в силах одни лишь боги, что не всякий раз станут делиться этим знанием даже с Высшими Жрецами… Приставить по военному кораблю к каждому зерновозу? Невыполнимо! Плата воинам моря сведет прибыли торговцев к нулю. Нужно было что-то решать прежде, чем Амасис выгребет недостающие деньги из храмовых запасов, продолжая свою излюбленную политику притеснения жрецов…

Наемные войска обходились недешево, а фараон-узурпатор вовсе не испытывал пиетета перед сокровищницами почтенных слуг богов, регулярно латая ими дыры в непомерно растущих царских сметах. Конечно, он давно настроил против себя едва ли не все египетское жречество, но уже многие века не бывало такого, чтобы жрецы сбросили фараона, не имея поддержки копий и мечей от воинства.

«Амасис весьма предусмотрителен, нарочно собирая его из иноземцев. Даже личную его стражу представляют одни лишь греки, да лидийцы…» — так размышляя о делах, Уджагорреснет выглянул за вычурные шторки, скользя взглядом по косым постройкам жилищ бедноты, слепленным из обмазанных нильским илом веток. Неприглядные, но дешевые бруски, на жарком солнце Кемет быстро застывали, по прочности почти не уступая глиняным. Величественно покачиваясь, паланкин с Верховным Жрецом входил в Саис.

Чумазые дети играли в мяч. Оседлав плечи тех, чья очередь была стать осликами, сидевшие сверху бросали друг другу мяч. Словно искусные возницы, сжатием бедер они давали сигналы, куда ступать, чтобы быстро поймать его. Проявляя недюжинную ловкость, эти дети простых крестьян в любой бедности оставались счастливыми, так что заливистый смех их голосов оглашал всю округу.

Едва крепкие торсы слуг со своей священной ношей стали двигаться мимо хижин простолюдинов — оттуда высыпали люди, падая ниц прямо в пыль дороги. Созерцая их благоговейные позы, Уджагорреснет кивнул и, покровительственным жестом, велел им подняться, разрешая вернуться к рутинным делам.

— Храни тебя Нейт, Великий господин, и фараона нашего, да живет он вечно! — доносились со всех сторон почтительные голоса мужчин и женщин.

Хотя и не помышлявшие о большем, чем бобовая похлебка, да черствый кусок хлеба — люди эти были довольны и радовались жизни. Долгое правление Амасиса, несмотря на все недостатки и посягательства, губившие бесценные традиции Обеих Земель — невозможно было отрицать — все же принесло в царство достаток, не виданный уже при многих династиях прежних владык. Даже многие ремесленники теперь могли собрать приданое для своей дочери, а писцы — армию которых раздул фараон в противовес жреческой касте — даже замахивались на собственные имения, заводя с десяток рабов и на каждый сезон покупая новую пару сандалий. Наевшись же золота, теперь они посягали на власть жрецов и ничем уже не остановить было тот голод до все новых возвышений, дорогу к которым щедро проложил им узурпатор.

— Но народ то все равно обманут, особенно простые землепашцы — про себя размышлял Уджагорреснет, покачиваясь в роскошном паланкине. — Бесконечные привилегии и поблажки для греческих хитрецов из Навкратиса [2]разоряют сотни семей, которые веками занимались честным трудом, а сейчас засыхают от налогов, словно цветы под палящим солнцем в шему[3]. Они ломают натруженные спины, чтобы платить непомерные налоги, что идут на содержание чужеземцев, громадные подарки и все это достается… — Эллинам… — презрительно сморщившись прошептал Уджагорреснет.

За расшитой узорами шторкой паланкина скользил Саис. Бедняцкие кварталы остались позади и теперь шум города звонким куполом накрыл все вокруг, внося сумятицу в неспешные размышления Верховного Жреца Нейт.

Вздрагивая на неровных плитах мостовой, паланкин его скользил по главной артерии Саиса, неся Уджагорреснета сквозь бурлящую жизнь столицы. Свежий ветер с Великой реки, несущий запахи воды, тины и лотосов, смешивался с густой волной городского дыхания — дымком жареной рыбы, источаемой уличными жаровнями, едкой песчаной пылью, терпким ароматом пива из открытых харчевен и сладковатым духом пота щедро умастившей свои тела благовонными маслами толпы.

Быстрые тени босых ног рабов и крестьян, спешащих с тюками соломы и корзинами глиняной посуды мелькали тут и там, тенями переплетаясь в свете утреннего солнца. Тощие кошки, любимицы богини Бастет, шныряли в поисках легкой добычи и ни один крестьянин не посмел бы наступить на хвост священному животному. Ряды глиняных горшков с цветущими растениями и цветами алоэ были выставлены у порогов многочисленных мастерских.

Плывя в море голов, покрытых простыми льняными платками, пышными черными париками знати или копной рыжих кудрей ливийского наемника, Уджагорреснет на миг представил себя кораблем, вышедшим в столь странное, но несомненно живое море.