Всхлипнув еще раз, мальчик поднял мокрые глаза и взглянул на Уджагорреснета, размышляя.

— Мама не поверила бы, — серьезно пробормотал он, — ведь всякий знает, что никто не станет учить писать и читать сына шлюхи… У нас никогда не нашлось бы столько серебра!

— Ты сказал, что боги и жрецы злы. Позволь им доказать тебе, что иногда это не так! — примирительно возразил Уджагорреснет. — Раз уж ты сказал, что идти тебе некуда и, хоть теперь я понимаю, что вряд ли ты узнаешь что-то новое на берегу — пойдем ка лучше со мной! Один мой друг, о котором я тебе рассказываю, живет в большом доме за храмом — я познакомлю вас и попрошу его взять тебя под свою защиту! — голос Верховного Жреца звучал уверенно и одобряюще. — Будь уверен, мой друг не станет считать, сколько серебра понадобится, чтобы выучить всему такого славного мальчугана, как ты. Поверь — для таких глупостей он слишком богат! Да и его сын — не последний человек в наших славных землях… — Уджагорреснет подмигнул юному спутнику. — Пойдем! И я уверен — боги еще докажут тебе, что благодаря им жизнь всегда может перемениться… Ты еще так мал — все еще обернется для тебя иначе…

Отведя и перепоручив несчастного мальчика готовому на все номарху, Уджагорреснет вернулся на празднество и долго бродил вдоль берега, пытаясь разглядеть Петубаста.

Выпившие больше вина, чем обычно удается за весь год, люди вконец утратили стыд и теперь предавались утехам прямо там, где страсть настигала их разгоряченные тела. Сплетения рук и ног, словно огромная, бесформенная змея устилали берег, а громкую музыку сменили томные вздохи. Тусклый свет в окнах многочисленных заведений горел и оттуда лился громкий смех. Изредка вылетали пустые кувшины из под вина, оглашая окрестности веселым звоном глиняных осколков. Народ не собирался смыкать глаз всю ночь, ведь сегодня сама богиня благословляла их на все пороки и радости, на какие замыслом Хнума, лепившего ее из магической глины, падка человеческая плоть.

Наконец, за небольшой изгородью у очередной таверны, Уджагорреснет разглядел знакомое лицо. Краснея и пытаясь отдышаться, Петубаст в порванных сандалиях отряхивался после озорной схватки на тростниковых матах.

— Я говорил, что покажу тебе! Я говорил, что мое искусство куда важнее твоей силы! — смеялся он, шутливо грозя пальцем проигравшему сопернику, который тоже сидел на земле, стараясь восстановить дыхание. Заметно выше и крепче, он получил столько тумаков, что лицо его начинало заплывать и выдавало проигрыш нагляднее заявлений изрядно захмелевшего Петубаста.

— Пора, — сказал Уджагорреснет, и в голосе Верховного Жреца не осталось ни следа от тёплого тона, которым он еще недавно утешал сироту.

Шальными от вина и пыла драки глазами молодой фараон тупо уставился на него и стал отмахиваться, но Уджагорреснет был непреклонен.

— Мы получили все, за чем прибыли! Ты — я вижу — в полной мере! А теперь нам нужно готовиться к тому, что вот-вот грядёт, так что праздник для нас окончен, слышишь? — Взволнованный увиденным и услышанным за эту ночь, Уджагорреснет не поддался иллюзии всеобщего веселья и беззаботности. — Или ты забыл обо всем, что возложил на себя, Петубаст? Может, утопив разум в вине ты всерьез поверил, что всего лишь Менес — ученик писца? И ничего кроме похоти, драк и веселья тебя уже не касается?

— Не говори глупостей — я все понимаю! — отмахнулся Петубаст, но вновь приложился к кувшину с вином. — Просто… знаешь… прежде чем я приму свою судьбу… — он пьяно икнул. — Я хочу сейчас…Ой! Не важно, чего я хочу! Я не стану обсуждать этого с тобой, хоть ты мне и друг! — не замечая нахмурившегося жреца Петубаст сощурился и громко рассмеялся.

Его изрядно качало. Сейчас, в испачканных одеждах, босым и помятым, кричи бы он даже всем кругом, что коронован фараоном, а рядом его правая рука и Верховный Жрец Нейт — народ лишь рассмеялся бы и подлил им еще.

Двое властителей Египта покинули Бубастис лишь на рассвете через день, когда последние пьяницы обнаженными спали в обнимку у берега, среди разбитых кувшинов и разорванных одежд, а храмовые служители, придерживая звенящие головы, приступили к уборке гор из цветов и объедков.

В ушах ещё стоял звон систров и смех, но в душе Уджагорреснета уже не было ни легкости, ни веселья. Нужно было действовать, пока вырванная у судьбы победа не растаяла как дым мирры под потолком храма. И скорые новости из Суз не оставили в этом ни малейших сомнений.

***

Воздух в библиотеке храма Нейт был всё тем же — сухим, пропитанным пылью веков и запахом старого папируса. Но теперь, после изгнания персов, пространство преобразилось. Свитки, некогда сброшенные в беспорядке, пока не блещущие умом солдаты Камбиса искали здесь храмовые сокровища, вновь стояли ровными рядами, погруженные в новые ларцы из кедрового дерева. На стенах горели масляные светильники в форме лотосов, отбрасывая в высокие своды трепещущие тени. Место, годами служившее тайным штабом «Щита Маат», где созревали главные планы и решения, вновь должно было стать святилищем мысли.

Едва отшумел Байет — их настигли вести с Востока. Гонец был влиятельным сирийским торговцем — человеком ненадёжным, но вхожим во дворцы персидских вельмож. Однако, его письмо, переданное и подтверждённое устными сведениями двух других «ушей Маат», было весьма правдоподобным и тяжело опечалило Уджагорреснета, Петубаста и Хефера.

— «Дарий, сын Гистаспа, что из рода Ахеменидов, — монотонно стал зачитывать Уджагорреснет,— его тонкие пальцы в бессознательном жесте сжимали глиняные края таблички, пока глаза разбирали витиеватый, клинописный текст, написанный по сирийски — убил Бардию, а затем мага Гаумату, что выдавал себя за него. Затем Дарий объявил их обоих узурпаторами и ничтожествами. Как произошло это? Я отвечу — с помощью евнуха Багапата, предавшего своего царя. Семеро вошли во дворец и застали царя за весельем с вавилонской наложницей. Когда царь увидел их — он вскочил и гнев его был страшен. Не обнаружив оружия, унесенного хитрым евнухом, он вдребезги разбил золотой стул и бешено сражался одной из его ножек, но был повержен, потому что за ним была Ложь — так говорит новый Царь. Семеро постановили, что тот, чья лошадь первой заржет, когда взойдет солнце — тому и быть новым правителем. Первой была лошадь Дария. И пусть говорят, что ржанием лошади говорил самАхурамазда — я слышал от верных людей, что слуга Дария дал понюхать его коню ладонь, прежде побывавшую в том месте тела кобылы, о котором я говорить не стану.

Теперь же, всюду, где бы ни подняли голову мятежные сатрапы Камбиса — в Вавилоне, в Мидии, в Ассирии и в Армении — там проходит Дарий, с огнем и мечом. Многие города уже сожжены, многие мятежники посажены на кол, а со многих содрана кожа. Дарий говорит о порядке, но люди боятся его и его порядка, так что вой стоит по всей Персии. Нет перед ним преград и все сокрушает он на пути своем. Берегитесь же и вы, египтяне!».

В тишине библиотеки слова из письма сирийского шпиона прозвучали словно погребальный звон. Петубаст, сидевший на простом резном стуле, больше не походил на того ликующего юношу из Бубастиса. Его лицо было печальным и задумчивым, а глаза пристально смотрели на пламя светильника, будто враз разглядели в нём отражения грядущих пожаров.

— Как быстро… — разочарованно пробормотал он. – Кажется, еще вчера мы праздновали их раздор. Смута их могла бы продлиться годы… — она должна была продлиться годы! А этот… Если слова сирийца верны — Камбис еще может показаться нам добродетельным и, быть может, даже мягкосердечным… — срываясь на нервный смех Петубаст встал и рассеянно зашагал по библиотеке.

— Железо, если его не раскалить и не выковать заново, лишь остывает и крепчает, — глухо произнёс Хефер. Он стоял у двери, опираясь на плечо. Его обычно бодрое лицо стало мрачным. — Дарий — копьеносец Камбиса. И знает цену дисциплине, знает хитрости войны. Тем более он знает, что империя, давшая слабину однажды, должна продемонстрировать силу, чтобы восстановить всеобщий страх перед ней — или она попросту рассыплется на кусочки...