Чувствуя себя на два десятилетия моложе, Уджагорреснет вдруг ощутил беспомощность и, испугавшись этого непривычного чувства, замер, неловко прервав ответ на какой-то пустяковый вопрос обворожительной Сануры.

Когда она, смеясь, в очередной раз коснулась его руки теплыми пальцами, чтобы поправить «съехавший» амулет, Уджагорреснет вдруг отстранился, будто обжёгшись.

— Мне… мне нужно найти моего бестолкового ученика, — любезно и растерянно пробормотал он, и голос его задрожал, выдавая внутреннюю борьбу. — Праздник близится к пику, а он, знаешь, может натворить всяких глупостей… — Верховный Жрец встал и почтительно поклонился.

В глазах Сануры мелькнуло понимание и тень разочарования. Обиженно поджав губы, едва заметно, она кивнула.

— Ищи, ищи, конечно. И береги его! — ее голос оставался вежливым и приятным. — У Египта сейчас… мало хороших врачей. И еще меньше хороших учеников...

Чувствуя неловкость и раскаяние, Уджагорреснет опустил руку в скрытый кармашек под поясом и незаметно извлек оттуда кусочек золота, больше дебена на вес. Нащупав ладонь Сануры, он коснулся ее и осторожно опустил тяжелый металл в ее ладонь, собственными пальцами сжав кулачок женщины, чтобы никто не смог разглядеть подарка.

— Это вам, с братом — прошептал Уджагорреснет изумленной таким богатством Сануре, ведь на дебен чистого золота легко можно было бы купить просторный дом и едва ли простой врач смог бы заработать подобное даже за годы. — Прости в своем сердце всех, кто служил персам и верь, что все обратится к лучшему — добавил он. — И хоть сама Нейт не смогла бы вернуть твоего мужа, уже вбившего шест у последней земли — вернуть мир и покой этой земле постараются все, кто на это способен… Обещаю тебе!

Ничего больше не говоря Уджагорреснет ушёл, пробираясь сквозь хохочущую, пьяную толпу. Его сердце, на миг открывшееся, давшее слабину, снова сковывал лёд. Заставив забыться, Санура, сама того не ведая, всколыхнула в нем боль и тревогу.

Со всей возможной почтительностью раздвигая локтями народные массы, чтобы проложить себе путь вдоль берега, вместе с тысячами других паломников Уджагорреснет увидел светящуюся огнями барку, с выточенной из алебастра и щедро украшенной цветами статуей Бастет. Толпа ликовала и пьяные ее крики оглушали, а давка грозила в лучшем случае испортить одежду, а в худшем — затоптать. Сделав еще несколько коротких шажков, увязая и со всех сторон окруженный людьми, Уджагорреснет вдруг натолкнулся на ребенка, ростом едва достававшего ему до пояса. Курчавый мальчик с испуганным видом попытался отстраниться, но чье-то колено ударило его между лопаток и он повалился прямо в ноги Верховного Жреца.

Немедля ни мгновения, Уджагорреснет нагнулся и крепко схватил мальчика за плечи, рывком ставя его на ноги прежде, чем босые ноги пьяной толпы неминуемо затопчут ребенка.

Цепко ухватив его под локоть и прижимая к себе, Верховный Жрец принялся отходить от берега, расталкивая людей и грозным голосом гаркая на всех, кто игнорировал его призыв освободить дорогу. Чудом не ввязавшись в драку, спустя некоторое время они вышли к улицам Бубастиса, опустевшим на время великой церемонии скользящей по воде барки. Словно вторая река — пестрая масса одежд и конечностей — выстроенная по течению толпа качалась, кричала и улюлюкала.

Когда Уджагорреснет и мальчик наконец вынырнули из ее давящего потока, оставив спины тысяч людей позади — в ушах звенело, как бывает после всякого шума, стоит лишь оказаться там, где тише.

— Что ты делаешь здесь? Детям нельзя участвовать в Байете — это взрослый праздник! — строго начал Верховный Жрец, опускаясь на корточки перед испуганным ребенком.

— Я… я знаю! — всхлипнул мальчуган. — Но я уже взрослый! Мне уже можно! — с вызовом заявил он.

— Ты? Взрослый…? — шутливо переспросил Уджагорреснет.

— Да! Мои родители умерли, так что я взрослый! — мальчик задрал нос и выглядел нелепо в своем желании подражать тем, кто был намного старше.

— Ну вот что, пойдем-ка отсюда — Уджагорреснет вновь встал и взял его за руку. — Где ты живешь? Сейчас, стоит той яркой барке проплыть, тут будут твориться вещи, которые боги запрещают созерцать глазам столь юных египтян… Ты же не хочешь расстроить богов?

— Нет, я люблю богов! — уверенно возразил мальчик. — Хотя они злые… И жрецы их — тоже злые — я знаю! — фыркнул он.

— Злые? — удивился Верховный Жрец. — Почему же ты так думаешь?

— Они насылают войны, болезни и отбирают тех, кто нам дорог! — фыркнул мальчик. — Какие же они тогда? Добрые что ли…?

— А жрецы? — еще больше удивился Уджагорреснет. — Почему же злы жрецы?

— Они… может быть они не такие злые, как боги… — протянул мальчик, — но мой папа всегда говорил, что это именно они виноваты во всем, когда его били палками негры за то, что он не мог им заплатить.

— Именно жрецы? Не фараон и его сборщики налогов?

— Фараон? — мальчик презрительно фыркнул. — Фараоны давно ничего не решают без жрецов — это знают даже маленькие! Скорее это они придумывают всякое зло, чем фараон, чтобы портить нам жизнь. Я, впрочем, не знаю наверняка, но когда я вырасту и стану сильным — я не хотел бы становиться жрецом… Я хочу стать воином!

— А кем были твои папа и мама? Пока они были с тобой. И что с ними случилось? — Уджагорреснет постарался придать своему лицу выражение озабоченности и доброты, но мальчик, с одной лишь у детей возможной проницательностью, не поверил ему и с подозрением отодвинулся.

— А зачем ты интересуешься? Может быть, ты и сам жрец? — недоверчиво спросил он, насупив брови.

— Мне просто стало любопытно, не солдатом ли был твой папа, если и ты хочешь продолжить его путь. Дети довольно часто идут по стопам своих отцов… — уклонился от вопроса Уджагорреснет.

— Ты угадал, старик — мальчик вскинул нос — мой папа был могучим воином! И я стану таким же, когда придет мое время — вот увидишь!

— Жизнь воина очень тяжела — наставительно покачал головой Уджагорреснет. — В летний зной ремни поклажи рвут и обжигают его кожу. Командиры часто бьют его, называя это дисциплиной, а ест и пьет воин так скверно и мало, что может заболеть и умереть еще прежде, чем покроет себя несмываемой смертью славой. Понимаешь?

— Это все знают, старик! — насмешливо отозвался мальчик. — Но со мной будет не так! Я всем покажу и прославлюсь, как мой папа!

— А твой папа прославился? — в притворном удивлении Уджагорреснет развел руками.

Нам миг мальчик насупился и замолчал, а потом отвернулся и уставился в землю.

— Ну, если честно, я не знаю… — расстроено произнес он — но так говорила моя мама! Сам я никогда его не видел…

— А чем она занималась? Может быть, мы сможем найти ее родню и я отведу тебя к ним?

— У нее не было родни — все от нее отказались и ни за что не примут меня! — мальчик всхлипнул. — Но она ни за что не отказалась бы от меня! Хотя, когда она выпивала много вина, она иногда называла меня случайностью, неизбежной для женщин, выбравших путь радовать мужчин. Но она все равно не отказалась бы, я знаю! Просто ее убили…злой и пьяный перс зарезал ее, когда мы жили у того рыбка… прямо в постели… — мальчик затих и снова всхлипнул, не поднимая глаз.

С тяжелым сердцем Уджагорреснет стоял и слушал эту простую, горькую историю. Столкнувшись лицом к лицу с последствиями нашествия Камбиса, отнюдь не прошедшими бесследно для простых египтян, Верховный Жрец вспомнил, как сомневался в своих решениях еще тогда, на борту «Несокрушимой Сехмет». Пути назад не было и теперь, стоя на одной земле с народом и видя судьбы людей не с привычной дворцовой высоты, а так оглушительно близко — Уджагорреснет ощутил горечь.

— Ну вот что, юный воин, у меня есть идея получше! — ободряюще начал он. — Есть у меня, признаюсь, один весьма влиятельный знакомый, который может обучить тебе всему, что нужно, если только ты захочешь стать, к примеру, писцом. Поверь моему опыту — дело писца принесет тебе намного больше радости, славы и богатств, чем дело воина! И пусть твое сердце сейчас пылает жаждой отмщения, а рука просит крепкого меча — я понимаю… Но ты только представь, как порадовалась бы твоя мама, узнай она, что ты стал писать письма собственными руками, живя при дворе очень знатного и богатого господина? Как думаешь, что бы она на это сказала?