— Я зайду к тебе утром, отец! — весело кричал номарху Петубаст — выспись хорошенько! Надеюсь, шум у реки не слишком уж потревожит твой покой! — он весело смеялся.

Вынырнув обратно в водоворот праздника, старший сын и писец дали себе волю. Голыми руками они жадно ели жареную утку с луком прямо с жаровни, запивая молодым, пенистым пивом. Петубаст, смеясь, попробовал играть на флейте, но сразу взяв неуклюжие, фальшивые ноты был немедленно освистан соседями. Мимо стола, за которым они сидели в таверне у реки, наспех выстроенной накануне, еще чувствовался запах кирпичей из не успевшего просохнуть ила. Мимо проходили женщины. Совсем юные уличные танцовщицы, рабыни, ткачихи и важно дувшие губы жены уехавших по делам торговцев — в этот день все они могли скинуть с себя рамки приличий. Кокетливо заигрывая со всяким приглянувшимся мужчиной, они готовы были отдаться глубинным страстям живых сердец.

В темном углу, у самого оконного проема, завязалась драка и на пол со звоном полетели свернутые со стола пустые винные кувшины. Хозяин заведения немедленно дал знак двум рослым нубийцам и темные тела их, в полумраке масляных светильников казавшиеся черными как обсидиан статуями, быстро вышвырнули зачинщиков за широкие двери. Завидев, как один из них укатился и с плеском грохнулся прямо в воды Великой реки, крича и отплевываясь по пояс в воде, все оглушительно рассмеялись.

Пользуясь случаем, когда гости заведения отвлеклись на потасовку, молодая парочка в другом углу, не расцепляя объятий, ловко скользнула под стол и, почти никем не замеченные — там они продолжили веселье. Стоны их страсти тонули в звуках веселой музыки и всеобщем гаме, так что лишь изредка задевая распахнутыми ногами крышку стола, заставляя посуду собственных соседей скользить по ней — они выдавали горячее присутствие. Никому, конечно, не было дела и всякий здесь с радостью поменялся бы с ними местами, пока еще лишь разыскивая, с кем сможет уединиться и тоже горячо восславить богиню-кошку Бастет.

Наблюдая за всем буйством молодости и беззаботности, Уджагорреснет чувствовал, что годы его прежней напряжённости тают, словно убегая, как выскальзывает влажный ил сквозь пальцы. Именно тогда к их с Петубастом столу подошла Она. Немолодая женщина, чьи дети, должно быть, давно выросли, в тонком, почти прозрачном льняном калазирисе. Подкрашенный пестрыми линиями лен туго облегал ее формы, красноречиво говорящие о прежнем материнстве и жизни в достатке. На запястьях незнакомки красовались серебряные браслеты, искусно отлитые в форме выгнувших спины кошек, а шею украшало ожерелье из фаянсовых бусин, покрытых красноватой глазурью. Умное и несколько уставшее лицо ее, еще не утратившее прежней красоты, было искусно подкрашено малахитом и охрой.

— Простите за навязчивость, — её голос оказался низким, но бархатистым и приятным. — Мой брат — вон в том углу, — поспорил, что вы – отец и сын, приехавшие закупать папирус для продажи в Фивах. Но я говорю ему, что у «отца» взгляд слишком острый для торговца, а у его «сына» — осанка воина, скрытая под одеждой младшего писца…

Уджагорреснет замер, настороженный, но Петубаст, поймав глаза женщины — любопытные, без угрозы, слегка подернутые пеленой хмеля и возбуждения, расслабился.

— Твой брат проиграл спор, — приветственно улыбнулся Уджагорреснет, и это была не выученная придворная улыбка, а искренняя. — Я врач. А это — мой порой не в меру любопытный ученик. И мы приехали с ним… почтить Баст и хоть на день забыть о болезнях и учебных свитках. Представляете, как утомительно работать в «Доме Жизни»…?

— Врач? — глаза женины блеснули. — Это объясняет твой взгляд — она серьезно посмотрела на Уджагорреснета. — Твои глаза смотрят так пронзительно, словно видят не лицо и тело, а сразу все, что скрыто под кожей. Признаюсь, у меня даже мурашки пробежали по спине — она притворно закатила глаза.

— Иногда полезно смотреть глубже, чем способны другие — неопределённо согласился Верховный Жрец. — А чем занимаешься ты, госпожа, чтобы развлекаться? Как тебя зовут?

— Я? — она присела на край скамьи без приглашения, жестом полным естественной грации бедер и спины. Я — Санура, вдова. Вместе с братом мы храним дом и земли нашего покойного отца, да блаженствует его душа в полях Иалу. Мои дети давно выросли и уплыли в Верхний Египет — о, они очень честолюбивы, — так что теперь я одна и скучаю по разговорам, что ведутся не только о ценах на лён или предстоящей свадьбе племянника в Бусирисе. Мой покойный муж был офицером — продолжала разговорчивая женщина. — Увы, он погиб при Пелусии, пытаясь спасти всех нас от персов… он был моем героем, моим… сокровищем! Без колебаний отдал жизнь за нашу землю — лицо женщины просияло гордостью. — Говорят, что лучшие умы Египта с тех пор либо в гробницах, либо в услужении у персов — она презрительно махнула рукой. — Но ведь новый фараон наш, да живет он вечно, и да простит меня Нейт — я еще не запомнила его имени — кажется, прогнал захватчиков? Правда ли это? Быть может, все теперь снова переменится…? Или нет? —позвякивая кольцами на пальцах Санура схватила кубок Уджагорреснета и жадно отпила из него вино. Нарисованные углем брови ее взметнулись вверх, словно отвечая на немое изумление не привыкшего к такой беспардонности Верховного Жреца.

— Ой, простите, это я ненарочно! — вдруг всхлипнула она, поспешно ставя кубок обратно — просто захотелось, вдруг, знаете… — не договорив, она опустила глаза и в дрожащем свете ламп Уджагорреснет разглядел быстро соскользнувшую с ее ресниц слезу.

Еще свежая рана на сердце вновь кольнула его, стоило ему осознать, что смерть мужа этой женщины, несомненно, по своему героическая, целиком лежит на его совести. Ум Уджагорреснета, холодный и расчётливый, сейчас болезненно сжался. Но в следующий же миг он, с неотступной бдительностью, подумал о том, что женщина, возможно, лишь разыгрывает их и вовсе не чувствует того горя, о котором намекает. Ведь вот — она уже снова улыбалась и кокетливо смотрела, то на него, то на Петубаста, едва заметно слизывая остатки вина с подкрашенных губ кончиком языка и томно щурясь.

— Не все, кто служил захватчикам — предали Египет, — тихо возразил Уджагорреснет и его голос прозвучал хрипло. — Иногда… иногда нужно погрузиться в грязь, чтобы корни дерева остались чистыми.

Неожиданно умным взглядом, отбросив заигрывания и женские ужимки Санура пристально посмотрела на него, и её взгляд смягчился.

— Понимаю. Простите. Праздник развязывает всем не только пояса, но и языки. Не будем больше об этом! — она очаровательно улыбнулась. — Выпьем? За старые раны, которые, хоть и болят — напоминают, что мы живы и еще можем наслаждаться всем, что боги дали человеку в дар…!

Они выпили. Дальнейший разговор тек легко и был беззаботным, а Санура проявила недюжинную эрудицию, которую никто из владык Обеих Земель не ожидал бы в ней разглядеть. Поговорив о медицинских трактатах, о ценах на лен, о капризах Нила и о глупости мужчин на праздниках они перешли на рассуждения о красоте и роли богов в судьбе человека. Поразительно стойко не сбиваясь с интеллектуальной высоты разговора, Санура легко и умело флиртовала. Уджагорреснет же, не узнавая самого себя отвечал ей, чувствуя, как давно забытая теплота разливается по его жилам и размышляя, не действует ли так местное вино. Петубаст, подмигнув ему, под благовидным предлогом отлучился и почти сразу растворился в толпе.

— Неужели Великая река разливалась за твоими плечами почти пятьдесят раз!? Странно, я никогда бы не поверила…! Ты выглядишь таким крепким, таким полным жизни… — кокетливо улыбалась Санура.

Эти мгновения — тёплые, человечные, наполненные вином, играми ума, музыкой и вниманием красивой женщины — были самым опасным ядом из всех, что знал Уджагорреснет. Этот яд заставлял забыть о персах, о хрупкости трона Петубаста, о неизбежности новой войны и разрухе, в которой все еще лежала его страна, не до конца оправившаяся от присутствия иноземцев.

Невольно теряя все маски, Верховный Жрец почувствовал, что эти игривые глаза делают его простым и уязвимым — делают слабее. Яд этого сладкого покоя, обещавший еще более сладкую страсть, напоминал о той жизни, которую он сам похоронил ради долга, много лет назад лишившись семьи.