Звук ворвался в зал, напоминая о всеобщем восторге. Но теперь трое властителей в зале почувствовали, что на светлом полотне их общей победы появилось досадное пятно. В тишине успокоенных мыслей становилось ясно, что праздник освобождения станет лишь передышкой перед новой, куда более страшной битвой.

***

Решение короновать Петубаста в Саисе, в самом сердце династии, было принято незамедлительно.

К негодованию Уджагорреснета, молодой фараон, ослеплённый легкостью первых побед, упрямо отмахивался от мрачных предчувствий Уджагорреснета.

— Боги дали нам миг, чтобы вздохнуть! — восклицал он, и в его глазах полыхал тот самый юношеский огонь, который когда-то убедил Верховного Жреца взять его в ученики. — Мы провели обряд перед Нейт, получили её благословение! А теперь… теперь я хочу увидеть праздник не как фараон с венцами Обеих Земель, а как самый сын этой земли! Хочу услышать, как смеется мой народ! Хочу увидеть лица простых людей, побыть рядом с ними, почувствовать их мысли, прислушаться к их голосам, к стуку сердец…

— Это безрассудно! — качал головой Уджагорреснет, но в его голосе уже не было прежней железной убежденности. Усталость от долгой лжи, от сложности и вечного напряжения на короткое время дала трещину в собранности Верховного Жреца.

— Народ будет пировать в Бубастисе на Байет, празднуя и восхождение нового, истинного фараона — продолжал он. — Там соберутся сотни тысяч! Шум, давка, чужие ножи в толпе, мало ли что может произойти, Петубаст! Я думал, ты уже повзрослел… К тому же ты, похоже не осознаешь всей ответственности, что возложил на себя вместе с этими священными украшениями — жрец почтительно коснулся красной и белой корон.

— Тем лучше! — Петубаст радостно тряхнул Уджагорреснета за плечи. — Кто ищет нового фараона в сверкающих покоях Саиса — не станет искать двух путников в пыльной толпе! Мы отправимся никем не узнанные! Кроме того, помнишь, ты сам рассказывал мне о своей проделке в храме Амона? Кто был твоим спутником? Пифагор, кажется? Да и потом, Уджагорреснет, ну ты же сам учил — чтобы понять тело, нужно прислушаться к его шёпотам, а не только к громким жалобам! И вот, я хочу услышать шёпот моего Египта. И… — голос Петубаста на мгновение дрогнул, — я хочу заглянуть в Бубастис. Там мой отец — говорят он стал совсем плох… Как верный сын я обязан сообщить, что его воля была не напрасна. И пусть его сердце возрадуется прежде, чем он отправится в страну Заката, откуда никто не возвращался…

Эта просьба, наивная и человечная, обезоружила Уджагорреснета сильнее других доводов и он вздохнул, сдаваясь. А вскоре, за тяжелой завесой тревог Верховный Жрец вдруг почувствовал, как усталое его сердце вновь кольнул азарт.

Через несколько дней, после того как торжества в Саисе улеглись, а последние вельможи и номархи присягнули Петубасту, нареченному Петубастом Третьим — два путника в простых, но добротных одеждах, без украшений, кроме амулетов, сели на попутную торговую барку и отправились по реке. Для порядка их сопровождали два лучших воина Хефера, но они держались на почтительном расстоянии, словно были сами по себе.

Петубаст, он же Менес — старший сын, и Уджагорреснет, он же пожилой писец Имхотеп — смотрели на мелькающие берега с усмешкой, в которой смешались радость и странное, давно забытое чувство свободы. Глаза молодого фараона горели радостным предвкушением. Первое время Уджагорреснет тревожно озирался и вздрагивал от резких окликов. Слишком давно он не примеривал на себя роль простолюдина и не отдавался тем опасностям, которые грозят каждому, кого не защищают ни стража, ни толстые стены храмов и дворцов. Но, мало помалу, в обуявшем весь народ Египта веселье, принимающем их за тех, за кого они себя и выдавали, его тревоги улеглись, а сердце успокоилось.

Вдыхая свежий воздух Великой реки, наполненный ароматами тамарисков и разнотравья, Уджагорреснет почувствовал, будто скинул десяток прожитых лет. В памяти его, причудливым калейдоскопом всплывали давние воспоминания и в пустых, но оживлённых беседах с простыми торговцами и паломниками его истощенный ум получил, наконец, передышку.

Их скорое прибытие в Бубастис было подобно погружению в кипящий котёл жизни. Город богини-кошки Бастет, родной город фараона, в дни Байет превращался в место, где сама Маат на время отступала, уступая место безудержной, плодородной радости. Иные, попавшие сюда впервые, стыдливо отводили глаза, но вскоре всех неизменно охватывала общая лихорадка восторга и безнаказанных страстей.

Река у причалов была сплошным лесом мачт и зыбких сходней. Сотни и тысячи лодок — от утлых папирусных челнов, до широких господских барок, были украшены гирляндами из цветов лотоса и ветвей ивы. Музыка стояла в воздухе, густая и пронзительная. Неистовый стук тамбуринов, визгливые напевы флейт перекрывались радостным рёвом медных труб. Запах кружил голову. Дым жареного мяса — говядины, которую сейчас здесь ели без зазрения совести и не делясь с богами, сладковато-кислый дух пива, пряные облака ладана и мирры, терпкий запах тысяч тел, умащенных душистыми маслами, смешанными с пудрой из малахита и хны.

Толпа катилась по улицам живым, шумящим потоком. Женщины, нарушая обычную сдержанность, задирали подолы, оголяя круглые ягодицы и распутно крутя тазом. Их лодыжки были украшены цепочками и браслетами, а на почти обнажённых грудях звенели фаянсовые и золотые, у тех кто побогаче, амулеты Бастет. Мужчины, уже захмелев, обнимали их и распевали похотливые песенки, с прищуром сравнивая плодородие полей с прелестью женских лон. Повсюду звенели систры — священные погремушки, чей звон, по поверью, особенно услаждал богиню радости и удовольствий.

И, конечно, кошки. Здесь их было великое множество — ухоженных, важно разгуливавших меж ног толпы и принимавших щедрые дары в виде рыбьих голов и молока с таким видом, будто этот город принадлежит им по праву, а они — его хозяева, лишь терпят всех этих людей как глуповатых слуг.

— Видишь? — кричал Петубаст-Менес на ухо Уджагорреснету-Имхотепу, пробираясь сквозь толпу. — Они дышат! Не выживают — а живут! Это и есть свобода! Это и есть наша страна, наш народ…!

Уджагорреснет кивал, поражённый размахом. Привыкший видеть толпу и процессии с величественной храмовой высоты, дарившей ощущение приближенности к богам — сейчас, в самом сердце людского потока, он вдруг ощутил первобытный, почти животный восторг, очищающий его измученную душу от забот и волнений.

В богатом и уютном, но малоприметном в сравнении со столицей и Мемфисом особняке за храмом они нашли отца Петубаста. Старый, сгорбленный от тяжести прожитых лет номарх светился счастьем и гордостью, озарявшими его лицо. Изрезанное глубокими морщинами, вблизи казавшимися руслами высохших каналов, лицо его вытянулось от удивления, словно вместо сына он узрел снизошедшего к нему лично бога, пусть бы даже тот и был одет как простолюдин.

Сцена их первой за много лет встречи была трогательной и краткой. Так и не сумев поверить, что сын его действительно стал владыкой Обеих Земель — старик не упал ниц, как прочие вельможи, но крепко обнял Петубаста, прошептав ему что-то на ухо сухими губами. Его глаза, мутные от лет и неизлечимой болезни увлажнились, стоило ему встретиться взглядом с Уджагорреснетом. Увидев в них бездонную, немую благодарность, измерить глубину которой не нашлось бы средств, Верховный Жрец вновь почувствовал гордость за все, чего им удалось достичь.

После долгой коронации в Саисе, утомившись напыщенностью лиц придворных, да не желая привлекать к себе лишнего внимания, высокие гости Бубастиса быстро изъявили желание покинуть резиденцию номарха. Взволнованный безумствами сына-фараона еще сильнее, чем Уджагорреснет, номарх стонал и рвал на себе остатки волос, так что лишь горячие обещания Петубаста быть предусмотрительным и не отходить от стражи смогли немного успокоить отцовское сердце и раскрыло им путь наружу, загороженный стеной многочисленной восторженной родни.