— Я запомнил холод. Морской, солёный, мертвый холод, который выжег во мне всё до самого дна… — голос Уджагорреснета прозвучал сурово и на мгновение он замолчал. — Я так любил их… — проглотив ком, скопившийся в горле закончил он.

Замерев, Петубаст слушал. Глаза его расширились от страха, а душу скрутило сожаление — все чувства молодой души отражались на его благородном, открытом лице.

— В тот день я понял, Петубаст, что иногда Порядок, Маат — это не что-то вечное и несокрушимое, но напротив — тончайшая папирусная лодка, что прокладывает путь в бушующем океане хаоса — жестко сказал Уджагорреснет, поднимаясь на ноги. — Одна ошибка кормчего, одна капризная волна — и все — её нет. И нет никого, кто на ней был! Я не смог спасти свою лодку, Петубаст, но клянусь душами Хенуттави, Неферхора и Иретнейт, да блаженствуют они в полях Иалу вечно — я сделаю всё, чтобы спасти Корабль Двух Земель. И как бы я ни боялся, как бы ни презирал хаос — ради спасения своей страны однажды я пойду на сделку с Сетом — если мне не оставят выбора. Может, уже скоро… — тихим, но уверенным голосом добавил он.

Верховный Жрец зашагал в сторону выхода. Шаги его сандалий гулким эхом отдавались под сводами библиотеки.

— Я должен помолиться Нейт, Петубаст — меня ждут в храме — не оборачиваясь крикнул он ученику, потерянно сидевшему все там же. — Запомни навсегда, что сюрпризы порой бывают очень горькими…

***

— Великий Владыка покинул нас…!

— Великий благодетель наш отправился на другой берег…! — слышались отовсюду голоса напуганных страшным известием людей.

Одни горевали об уходе владыки, при котором знавали сносную жизнь. Иные тайно радовались, надеясь на лучшее будущее впереди, как бывало раньше, и как будет в любую эпоху при всяком правителе. Недовольных было много. Однако, опасаясь преследования и с тревогой заглядывая в завтрашний день, никто из них не выражал на лицах ничего, кроме безграничной печали, уместной столь трагичному моменту в жизни каждого египтянина.

Когда миновали семьдесят дней, за которые в «Доме Смерти» тело Амасиса подготовили к вечной жизни — началась величественная процессия его встречи с Осирисом.

Множество наряженных в синевато-серые цвета траура плакальщиц кричали, разрывали на себе одежды, вырывали волосы и посыпали головы пеплом. Впадая в исступление и оглашая весь город истеричными криками горя они вымазывали свои лица грязью, временами так переигрывая оплаченную им роль, что теряли всякий человеческий вид.

В сердце процессии шли родственники усопшего Амасиса, за время бальзамирования уже успевшие добраться до Саиса со всех номов Обеих Земель. С разной убедительностью они также безудержно рыдали, содрогаясь и заламывая себе руки весь путь до гробницы.

Траурно одетые жрецы впереди процессии несли угощения и цветы, глиняные кувшины и каменные вазы. За ними несли погребальный инвентарь — алебастровые канопы с крышками в виде голов сыновей Гора, сундуки с драгоценностями, одеждами и оружием, сотни фаянсовых ушебти, что оживут и станут трудиться в полях Иалу вместо Амасиса. С ними рядом шагали младшие жрецы с опахалами из страусовых перьев. Многие несли широкие, скрепленные тканями папирусы с изображениями самых почитаемых богов.

Еще более многочисленная и пестрая группа вельмож, сановников и дворцовых писцов шла следом. Неся с собой бесчисленные кресла, кровати, ларцы, шкафчики и даже разобранную колесницу фараона — многим из них не удавалось даже уместно изобразить горе — лица их побагровели от натуги.

Личных вещей Амасиса на проводах в Вечную Жизнь было так много, что саркофаг с телом любимца богов, который тащили выкрашенные в красную краску быки, нельзя было разглядеть за густой массой людей и предметов.

Десятки тростей, скипетров, статуй, ожерелий и одежд поражали роскошью своей отделки. Разложенные на широких золотых и серебряных блюдах — все они ослепительно сверкали, переливаясь в лучах милосердного Ра.

Приблизившись к берегу Великой реки, громадный саркофаг великого сына богов уже ожидала целая флотилия. Когда невероятными усилиями множества крепких мужчин саркофаг разместили на роскошную погребальную ладью — судно жалобно просело, глубоко осев в воду. Под благословление одного из жрецов, воскурившего благовония в золотых чашах, ладью подхватили едва заметные веревки, туго затянутые узлами на корме стоящего далеко ниже по течению корабля, что потащил бесценный груз синхронными взмахами сотни весел.

— Скорее плывем на Запад, к земле Истины!

— С миром, с миром на Запад, о Великий Владыка, иди с миром! — слышалось отовсюду.

На другом берегу Уджагорреснет, вместе с другими Верховными Жрецами уже встречали процессию. Переправа через Итеру была краткой и Западный берег встретил фараона пологим пустынным склоном, уже усыпанным желтым песком. Когда саркофаг с телом наконец достиг своей громадной гробницы, сотни женщин почти в такт закричали:

— Горе, горе! Плачьте, плачьте, плачьте не переставая! Добрый пастырь ушел в страну вечности… Толпа людей удалилась от тебя. Теперь ты в стране, которая любит одиночество. Ты, кто любил шевелить ногами, чтобы ходить — теперь ты пленен, запеленат, связан... Ты, кто имел столько тонких одежд, теперь ты спишь в пеленах…!

Когда Верховный Жрец Птаха отверзал уста раскрытого для последнего прощания фараона — Уджагорреснет невольно поежился. Как бы он ни относился к Амасису прежде — теперь, когда фараон ушел навсегда, его сердце вдруг смягчилось. Родившись в годы, когда мятежный фараон лишь возложил на голову Пшент[2] — Уджагорреснет не знал жизни при ином правителе. Много читая о былых эпохах в свитках «Домов Жизни» он ясно отдавал себе отчет, что написанное в них порой весьма далеко от правды, ведь всякого ушедшего владыку традиция велела прославлять.

— Я укрепляю тебе разделенные челюсти твои. Я открываю твои уста для тебя. Я открываю твои очи для тебя. Да будешь ты ходить, как живой, перед Осирисом, Владыкой Запада. Да не будут связаны уста твои! — монотонно пел Хнум-Абра — чтобы великий тесть его и в Стране Запада мог видеть, слышать, говорить и принимать яства, которые он так порой безудержно любил.

Искусно выточенные из камня головы, удивительно ловко передавшие черты усопшего, уже стояли в гробнице. Там же расставили тяжелые наосы, поверхность которых испещряли мастерские рисунки лучших храмовых художников. Под взорами Осириса, Нефтиды, Анубиса, Тота и других всесильных богов, Амасис должен был чувствовать себя в ином мире не менее защищенным, чем был здесь — под неустанным дежурством греческого воинства.

Когда с гулким грохотом гробница навсегда закрылась от смертных, Уджагорреснет низко поклонился. Удивленный собственной, захватившей его внезапно сентиментальностью, Верховный Жрец почувствовал, как сердце на миг кольнул холод тревоги. Казалось, он ждал этого момента так долго, но когда час перемен наконец настал — в его душе совсем не нашлось места радости.

«Прощай, старый лев!» — мысленно разговаривал он сам с собой — «сорок лет и четыре года правил ты — удивительно долго! И пусть много лет я яростно спорил с тобой... Пусть ненавидел слепую веру в чужеземное железо, твоё расточительство, готовность торговать достоинством Кемет за пустые обещания иноземцев и морских разбойников. Пусть ты спускал и прощал им осквернение святынь… Да — мы никогда не поймём друг друга! Но, клянусь Нейт, Великой Матерью нашей — я уважал тебя. Твою волю, твою ярость. Твой непреклонный, упрямый разум, который всегда знал, чего он хочет и шёл к этому, сминая все на пути. Да, Амасис — ты был фараоном! Несокрушимым столбом, державшим небо над нашими головами. И даже если трещины уже ползли от края до края, а на головы наши лились помои — ты его держал... С тобой можно было бороться. Тебя можно было ненавидеть и презирать! Невозможно было лишь не замечать тебя... Ты был силой, Амасис! А сила, даже грубая — всегда вызывает не только гнев, но и уважение... И вот ты лежишь. А на твоем месте — облаченная в роскошь пустота… Псамметих… Твои кровь и плоть, напрочь лишенные твоего огня, Амасис... Мягкий, изнеженный ум, что видит в короне Обеих Земель лишь право на роскошь, а не бремя ответственности… Нет! Сын твой — не повелитель! Он лишь приз, за который дерутся жрецы, греки и алчные сановники, просившие его милостей еще прежде, чем твое тело остыло… Псамметих не удержит корабль в том шторме, что ты же и накликал, старик — он даже руля не найдёт… И все же прости меня, Амасис. Или не прощай... За все, что произойдет дальше. Видят боги — я делаю это не из мести. Во все времена после силы приходит слабость, а после слабости — смерть… И чтобы спасти душу Египта, всем нам, оставшимся на этом берегу, придется действовать решительно. Ты был неправ, Амасис — но ты был Царём. А твой сын всего лишь мальчишка, случайно оказавшийся на троне. И пусть даже вы не правы оба — между ошибкой сильного и глупостью слабого лежит пропасть. В эту пропасть все мы, Амасис, скоро и шагнем…