— Что ты там изучаешь? — поинтересовался у Петубаста Уджагорреснет, когда его глаза устали от бесконечных писем и иероглифы стали расплываться.

— Поучения гераклеопольского царя своему сыну. Мерикара — бодро ответил молодой человек, проводя ладонью по старому, шершавому папирусу. — Здесь он произносит такие слова: «Возвышай своих вельмож, чтобы они поступали по законам твоим. Богат — не тот, у кого много, а тот, у кого достаточно». — Должно быть, Амасис не читал этого, или крепко позабыл, — прошептал Петубаст, оборачиваясь к Верховному Жрецу, — ведь он и дальше покупает верность греков золотом, а самых верных вельмож перед этими же греками держит в страхе. Мне уже сложно вспомнить, какой воинский чин еще не был отдан греку… Ну, кроме твоего, конечно, учитель. Это не царствование… Это латание дыр на ладье, что однажды утонет.

— А как бы поступил ты? Если бы ладья стала твоей? — строго спросил Уджагорреснет, внимательно вглядываясь в лицо дерзкого ученика.

Петубаст отложил тростниковое перо и его взор поднялся вверх, гуляя где-то по расписным потолкам библиотеки. С минуту он размышлял.

— Сперва надо вычерпать воду — то есть постепенно отменить привилегии наёмников — начал негромко рассуждать молодой человек. — Не изгнать их в один день — это война. А сделать их службу менее выгодной, чем служба египтянина из Мемфиса или Фив. Пусть их контракты истекают и не возобновляются. А наши юноши пусть увидят, что карьера солдата и офицера вновь ведёт их к почёту, как бывало раньше. А не просто делает из них надсмотрщиков за чужеземцами, куда их к тому же и не берут, опасаясь бунтов… Иноземцы — инструмент —жестко подчеркнул Петубаст, — и как всякий инструмент — они должны быть в крепких руках, а не вертеть самой рукой, опираясь на мечи. Да, признаю, их знания в обработке железа, их корабли… — порой это полезно. Но алчность, их презрение к нашим богам и традициям, их стремление селиться здесь как хозяева — все это яд для духа Кемет. Нужно перенимать умения, сдержанно платя золотом, а не душой. И немедленно выращивать множество собственных воинов, кузнецов и капитанов…

Уджагорреснет молча слушал. Сердце его горячо радовалось этим словам. Всё, ради чего он рисковал, создавая «Щит Маат», — оказывалось не напрасным. Вне всяких сомнений, перед ним сидел не просто наследник по крови. Перед ним были сам ум, дух и воля будущего фараона.

— Как ты говорил, учитель, о лекарствах из Нубии? — «Используй чужое знание, чтобы укрепить своё, но не позволяй чужой траве вытеснить родной тростник у берегов Итеру![1]» — веско добавил Петубаст и снова неотразимо улыбнулся.

— Что там с номархом нома Эдфу — он, кажется, отказывался от встреч, все твердя о рисках для семьи? — спешно сменил тему Уджагорреснет. Ему страшно было очаровываться собственным учеником. Пусть он умен и мыслит верно, но он еще слишком юн для большего.

«Щит Маат» крепчает, но и он еще не готов» — крутилось в голове Верховного Жреца.

— Да, обширная родня сдерживает его, — без запинки отвечал Петубаст, — у старика две жены, семь детей, куча племянников при дворе... Он боится не за себя — только за них. Риск слишком велик. С тайным гонцом он велел передать, что презирает Амасиса, но станет участвовать лишь при абсолютной гарантии безопасности его дома. Но какие мы можем дать ему гарантии…? — молодой человек развел руками и удивленно вскинул брови.

Уджагорреснет молчал и смотрел в сторону. На Саис опускались сумерки, так что величественное лицо его в полумраке библиотеки казалось в этот миг высеченным из темного камня.

— Семья… — тихо начал он. — Это величайшая сила, и величайшая уязвимость для человека... — Верховный Жрец тяжело вздохнул.

Петубаст замер, понимая, что учитель, кажется, собирается сказать ему что-то важное.

— Как ты, должно быть, помнишь — продолжил он тихо, — когда я собирал наших первых «Скарабеев», то каждому сказал: «Я понимаю ваш страх. У вас есть жены, дети, отцы и матери. А у меня нет никого, отчего и риск мой — лишь личный. Ваши — куда выше. Но наш общий долг — это священный долг перед истиной и будущим, которого все вы хотели бы для своих детей, для своей страны. Взвесьте все хорошенько…».

Петубаст продолжал молчать, инстинктивно почувствовав, что коснулся чего-то глубоко личного. Но Уджагорреснет не продолжил и любопытство все же взяло верх над его молодым, горячим умом.

— Учитель… я никогда не смел спросить раньше. В Саисе ходят слухи…, — вкрадчиво начал он, — одни говорят, будто ты дал обет безбрачия, как жрецы Осириса в Абидосе. Другие — что твое сердце принадлежит только Великой Матери нашей Нейт…

— Нейт? — Уджагорреснет издал короткий, сухой звук, похожий на выдох, — Нет! Мое сердце… мое сердце было погребено семнадцать разливов назад, Петубаст — голос Верховного Жреца упал. — Вместе с женщиной, что звали Хенуттави и двумя детьми — сыном Неферхором и дочкой — Иретнейт…

Впервые за много лет Уджагорреснет произнес эти имена вслух и тут же почувствовал, как сердце его потяжелело, словно вновь, как прежде, превращаясь в кусок гранита.

— Что с ними случилось? Мор? Несчастье на реке? — взволнованно спросил Петубаст, стараясь хотя бы немного скрыть раздирающее его неуместное любопытство тишиной голоса.

С минуту Верховный Жрец молчал, отстранённо глядя в темный угол. В тишине погрузившейся во мрак библиотеке потрескивали лишь масляные светильники. Недавно жрецы принесли их увидев, что их господин все еще работает со свитками и желая ему угодить.

— Река? Нет. Великая Река — мать наша, Хапи. Она даёт жизнь и забирает её в своё время — наконец продолжил Уджагорреснет, — мою же семью забрало чужое море…

Снова он на мгновение замолчал, крепко сцепив руки в замок, словно подавляя растущее волнение.

— Я был тогда на Кипре, Петубаст. Моя первая большая ревизия по поручению Амасиса — я был молод — не многим старше тебя. Вынужденная разлука с семьей должна была продлиться полгода, или, может, чуть дольше… — Кипр не сразу стал покорным нам. А Хенуттави… — Уджагорреснет мечтательно улыбнулся — моя Хенуттави была еще моложе… — Верховный Жрец делал выразительные паузы, собираясь с мыслями. — Она была дочерью номарха, избалованной и пылкой. И, хотя я строго велел ей во всем слушаться меня и смотреть за домом, оставаясь в безопасности — через три месяца какие-то злые духи дернули ее, так что она решила устроить мне сюрприз. Быстро добралась до Навкратиса, напросилась к капитану из греков на борт, взяла с собой детей… Неферхору было тогда шесть, а Иретнейт всего четыре… В безумии своем они отправилась в путь, словно на увеселительную прогулку по Нилу!

Уджагорреснет замолчал. Пальцы его ладоней бессознательно сжимались и скользили, выдавая, что руки жреца стали влажными от волнения.

— В тот день я стоял на причале в Китии — ждал корабль с войсками — на Кипре назревал мятеж…, — продолжил он, — и тогда, ближе к вечеру, я увидел на горизонте парус. Подкрепление, подумал я… И почти сразу налетел шторм! Буря… С какой-то сверхъестественной быстротой... — Уджагорреснет весь сжался и закрыл глаза, будто вновь тяжело созерцал все то, о чем рассказывал.

— Я видел, как ветер рвал этот парус! Я видел, как кормчий потерял управление. А потом… туман, дождь, и страшный, скрипучий грохот борта о скалы. Ты слышал когда-нибудь такой? От этого звука замирает сердце…

Петубаст молчал, не смея вдохнуть и малейшим движением тела боясь перебить Верховного Жреца.

— Мы нашли их на следующий день, когда чужое море успокоилось и выбросило все что ему не было нужно — мы ждали тел воинов… — голос Уджагорреснета опустился. Он говорил отрывисто.

— Хенуттави… ее тело прибило к берегу. Ее прекрасное лицо было изорвано песком и камнями… Иретнейт повезло больше — она выглядела почти живой, а в волосах ее застряли кораллы, будто диадема… — голос Верховного Жреца дрожал, а на лице мелькнула горькая улыбка. — А Неферхор… мой храбрый мальчик… его лицо было искажено не страхом, но яростью! Будто он до последнего боролся с этим хаосом, с этой стихией… — на мгновение жрец замолчал.