Уджагорреснет задумчиво молчал. Ум врача перебирал туманные симптомы, но не смог припомнить ни одной болезни, способной заставлять заснуть навеки сразу множество людей.

— Возьми своих лучших лекарей из «Домов Жизни», но не только их… — лицо Амасиса осветила лёгкая улыбка — я также поручаю тебе взять двоих греков — того врача, Демокеда, которого так расхваливал вчера Поликрат, ну и Пифагора... С ним то ты, кажется, и сам давно знаком. Может быть они помогут тебе взглянуть на эллинов добрее, видеть в них не только зло…? Ведь и греки бывают не только пьяными богохульцами… — улыбаясь заметил Амасис.

При упоминании друга юности и единственного грека, что не был противен сердцу Уджагорреснета, лицо его осветила ответная улыбка.

— Я займусь этим, Великий Владыка! — поклонился он Амасису.

Опасный разговор миновал, и оставалось надеяться, что на время отсутствия Великого Жреца передумать может сам Поликрат. А может и воля богов сложит события так, что никогда не придется возвращаться к этой теме. Ведь кто из смертных способен ясно знать, что принесет ему завтрашний день?

Белые одежды Верховного Жреца слились с полосой света от высокого окна, а затем исчезли за плотным пологом. Уджагорреснет покинул тронный зал, но Амасис еще долго смотрел ему вслед, вновь и вновь теребя перстень.

— «Сорок лет, подумать только — а в глазах людей вроде Уджагорреснета я так и не сумел стать полноправным фараоном...» — задумчиво прошептал он себе под нос — «и пусть таких совсем немного… Пусть даже таких как он больше не существует вовсе…».

На миг, в глубине цепкого, усталого взгляда Амасиса мелькнуло нечто, похожее на сомнение. Новый приступ головной боли, сильнее прежних, заставил фараона застонать и отвлек от мыслей о возможном заговоре.

— Ах если бы жрец уснул и не проснулся, воюя с проклятиями Сета у Южных Врат — все стало бы настолько проще… — задумчиво пробормотал фараон. — Но без него так мало людей, доверить которым можно хоть что-то требующее разума… Просто мне, пожалуй, стоит и дальше держать его на коротком поводке… — фараон хлопнул в ладоши и слуги немедленно подбежали к нему, чтобы обмахивать опахалом. —

Уджагорреснет… — бормотал Амасис. — Ты бесценен и опасен одновременно... Ну почему же ты, владея разумом, что превосходит других смертных, остаешься таким невыносимым… — Морщась и кряхтя, Амасис залил кольнувшее его сердце недоверие глотком крепкого вина и совсем скоро весь разговор вылетел из его страдающей головы.

***

Гнев богов, люди засыпают, чтобы не проснуться никогда — шагая по мраморным плитам храма Нейт, Уджагорреснет прокручивал в голове слова Амасиса о несчастье, постигшем Элефантину — быть может записи древних могут приоткрыть завесу и подсказать верный путь? Надо бы навестить архив… — решил Верховный Жрец.

В обширных землях Кемет, Сиена и Элефантина были далеко на юге, раскинувшись в пограничной окраине с землями нубийцев. Островное местоположение города превосходно защищало его, также служа перевалочным пунктом для множества речных торговцев. Тут, у первого порога Нила, проходили водные пути, насыщавшие владения фараона слоновой костью, эбеновым деревом, золотом, мрамором и редкими минералами, которыми так славятся южные края.

Воздух в архивах Дома Жизни был не таким, как в остальном Саисе. Здесь он не колыхался от ветра с реки и не бы дрожал от городского гула. Воздух стоял неподвижно, густой и сухой, пропахший пылью веков и заметным лишь самому острому обонянию, древесно-пряным запахом тлеющего папируса — ароматом памяти Египта. Сюда, в этот полумрак, прорезаемый лишь узкими лучами из верхних световых колодцев, Уджагорреснет пришёл не как Верховный Жрец, но как врач, неожиданным приказом фараона загнанный в тупик неизвестности. Подчерпнуть мудрости предков и постараться отыскать нить, ведущую к решению. Ведь всякий знает, что верное решение есть всегда — его лишь нужно отыскать.

Разговор с Амасисом все еще жёг Уджагорреснета изнутри, словно раскалённый шар самого солнца, поселившийся в душе жреца.

— Греки… Всегда греки. Как будто в самих египтянах не осталось ни ума, ни силы, ни мудрости — Уджагорреснет отряхнул с плеч невидимую пыль дворцового унижения и приступил к поискам.

На длинных деревянных стеллажах, уходящих далеко в темноту, словно в бесконечность, покоились свитки. Стопками лежали пожелтевшие от времени таблички из застывшей навеки глины, хранящей записи прошлого. Здесь покоились отчёты о разливах Нила за последние триста лет, списки жертвоприношений, трактаты о звездах, рецепты бальзамирования, медицинские записи, сборы с номов и тысячи других, самых малых и самых значительных сведений, что веками накапливали жрецы. И где-то здесь, среди густой массы знаний, почти всегда бесполезной, хранился, возможно, и ответ о загадке смертей на юге…

Методично и неторопливо, опираясь на опись, составленную ещё при его предшественнике, Уджагорреснет начал смотреть на документы и свидетельства. Можно было бы, конечно, отправить сюда дюжину жрецов, чтобы они копались сами, но ритуальная эта работа сейчас позволяла успокоить ум.

«Южные врата». «Недуги южных областей». Болезни нубийцев». «Элефантина. Записи лекарей гарнизона». Пальцы жреца, привыкшие к тонкой работе со скальпелем и иглой, с почтительной осторожностью листали хрупкие свитки древних папирусов.

«Лихорадки, опухоли, глазные болезни…» — он читал описания симптомов: «жар, жгущий как огонь пустыни», «суставы, наполненные камнями», «живот, что натягивается, словно барабан».

Час сменился другим. Лучи солнца поползли по стене, осветив танец бесчисленных пылинок, вращающихся в густом воздухе архива. Усталость накатывала волной, смешиваясь с горечью — ничего…

Уджагорреснет осторожно отложил очередной свиток и потянулся к стопке деревянных табличек, сваленных в углу ниши, — необработанные записи, черновики, записи поставок для давно отшумевших праздников. Механически перебирая их, жрец почти не всматривался в кривые символы, навеки запечатлевшие в материи суету прежних поколений.

«Непреодолимая тяга ко сну, ведущая прямиком в объятия Осириса» — древний папирус, столь хрупкий, что края его уже обломались, привлек внимание уставшего жреца. Описания симптомов удивительно совпадали со сказанным фараоном, но никакого секрета свиток не хранил.

«Лечения тому нет, сквозь сон вступивший на дорогу к Осирису отправляется в Страну Заката неизбежно, но щедрые дары Амону могут вернуть его, если то будет угодно богу» — так кончалась запись безвестного целителя, записавшего это более двух веков назад.

Разочарованно отложив свиток Уджагорреснет потянулся и услышал хруст собственных позвонков — спина Верховного Жрец затекла и неприятно ныла. Разминая тело, правой рукой он ненароком задел шкаф и, от легкого удара по старому дереву, на мраморный пол соскочил кожаный футляр — небольшой и столь гладкий, будто его тщательно полировали.

Перевязанный льняным шнурком, он был плотно закрыт глиняной печатью Нейт. Взяв в руки и присмотревшись внимательнее, Уджагорреснет с удивлением понял, что ему не показалось и он в самом деле видит отпечаток перстня своего предшественника.

Верховный Жрец Нейт Хорнеджиртеф, служивший еще при свергнутом Априи, часто работал здесь. Не обладая дарованиями врачевателя, не отличаясь и особенным мастерством в придворных интригах, он предпочитал тишину архивов. И несмотря на то, что столь высокое положение оказалось бы слишком шатким для каждого, кто чужд тонких игр двора, Хорнеджиртеф был любимцем Априя, искренне уважавшего его за педантичную точность. В руках жреца Нейт на любую неурядицу, которые, словно мухи, обильно кусали тело царства, всегда находилось элегантное решение.

Усталость от рутины мгновенно улетучились, взбодрив Уджагорреснета. Так не хранили простые хозяйственные записи. Что же записал его предшественник, оставив нечто важное в далеких углах архивов?

Верховный Жрец взял в руки футляр, ощутив под кожей твёрдую, прямоугольную форму. Льняной шнурок развязался легко, словно всегда ждал прикосновения его пальцев. Едва Уджагорреснет сломал засохшую печать, в руку ему выскользнул небольшой лист папируса, свернутый в тугой рулон. С шелестом он осторожно развернув его и с теплой радостью на сердце увидел знакомый почерк. Мелкий, убористый, с элегантными завитками иероглифов — почерк Хорнеджиртефа, его старого учителя и предшественника на посту Верховного жреца не мог быть спутан ни с каким иным. Дрожащая линия последних символов выдавала, что писал он в глубокой старости, когда рука уже плохо слушалась Хорнеджиртефа.