Жили-были однажды генерал и священник, и отправились они за удачей. Нет, не за удачей они отправились. Они отправились собирать кости солдат, убитых во время большой войны. Шли они, шли по высоким горам и бескрайним равнинам и все искали и собирали эти кости. Место было суровое, нехорошее. Не переставая дули ветры и лили дожди. Но они не свернули со своего пути и шли все дальше. Собрали они, сколько собрали, и вернулись пересчитать собранных. Получилось, что многих еще не хватает. Тогда обули они опинги и надели гуны и снова отправились в путь. Шли они, шли, преодолели множество гор и множество плоскогорий. Погода была суровая, скверная. Устали они, из сил выбились, просто всю душу им вымотала эта работа. Ни ветер, ни снег не говорили им, где лежат солдаты, которых они искали. Собрали они, сколько собрали, и снова вернулись, чтобы пересчитать собранных. Пересчитали, и получилось, что многих они еще не нашли. Тогда, усталые и измученные, опять отправились они в дорогу, в долгую дорогу. Шли они, шли, и не было этой дороге конца. Была зима, падал снег.

А медведь?

И тогда вышел им навстречу медведь.

Обычно сказка, которую генерал повторял про себя каждый вечер и которую собирался рассказать после возвращения домой одной из своих внучек, заканчивалась ее вопросом «а медведь?». Маленькая внучка, как и большинство малышей, всегда задавала такие вопросы, когда слушала сказки.

Наконец на десятый день они тронулись вниз. Автострада спускалась все ниже и ниже, оставляя позади плоскогорья и облака.

Это был их последний маршрут, самый сложный. Дальние краины из-за зимы казались совсем оторванными от мира. То тут, то там показывались замерзшие деревеньки, и чудилось, что им не терпится как можно скорее вновь спрятаться в тумане.

Горы, с их трагичными расщелинами, которые не скрывались под снегом, а лишь становились еще более угрожающими, вроде бы оставались позади и вдруг внезапно появлялись сбоку, совсем рядом. И все же их мрачная тень понемногу смягчалась. Высившиеся кое-где обрывистые скалы и утесы казались все более одинокими, оторвавшимися от настоящих гор. У их подножий бригады молодых парней и девушек поднимали целину. Снег то переставал, то вновь падал, безразличный ко всему снег, словно излучавший какое-то тусклое сияние.

Когда горные стрелки, которых они искали, нашли свою смерть, шел точно такой же снег. Совсем не такой, каким он казался им сначала: благородным, легким и пушистым; снег стал для них таким же отвратительным, как и грязь. И, сделав непереносимыми последние часы жизни солдат, погибших двадцать лет назад, так же, если не больше, он мешал тем, кто занимался поисками их останков. Он старательно укрыл все вокруг и явно не хотел, чтобы кто-то нашел утаенное им.

Это безмолвное препятствие, к которому генерал уже успел привыкнуть, чем дальше, тем больше казалось ему чем-то естественным. Похоже, что неестественным было как раз его упорное стремление извлечь тела, к которым они, снег и грязь, тоже, возможно, успели уже привыкнуть.

Позволь нам уйти отсюда, о Господи, чтобы не случилось никаких неожиданностей, постоянно молился он про себя. Он прибыл сюда издалека, чтобы нарушить великий сон целой армии. Вооруженный картами, списками, железными инструментами, он ударил по почве над ними, не будучи уверенным в том, хотят ли они, чтобы их тревожили.

Автострада крутилась змеей, обвивала каждую возвышенность, спускаясь все ниже, а ему казалось, что она вертится на месте. Ему постоянно чудилось, что они едут там же, где уже проехали днем раньше, и у него все больше крепла уверенность в том, что эта горная дорога так и будет немилосердно извиваться и никуда в результате не приведет. Он уже перестал верить цифрам на километровых указателях, некоторые из которых были сломаны, а другие после падения были небрежно водружены на место и стояли теперь криво, а порой и вниз головой. Страх, что вот именно сейчас, когда работа подходила к концу, ему так и не удастся выбраться из этих гор, охватывал его все чаще, особенно в сумерки.

Две последние ночи они провели в деревнях, где непрерывно выли собаки. Затем наступил рассвет того дня, когда они должны были извлечь последнего солдата. Генерала не оставляло какое-то мрачное предчувствие. Ему казалось, что хотя бы этого солдата следует оставить земле. Он был почти уверен, что она требует такой жертвы после того, как они тревожили ее, немилосердно ковыряясь в ней два года подряд.

Это настолько глубоко засело ему в голову, что если бы он не опасался священника и албанца-эксперта, то нашел бы какой-нибудь предлог, чтобы уехать часом раньше, так и не вскрыв могилу этого альпийского стрелка.

С потерянным видом он смотрел на рабочих, долбивших промерзшую землю. Они все время дышали на руки, пытаясь их отогреть, и он думал, что вот так, этими самыми руками и при помощи этих самых инструментов, они извлекли из земли всю армию.

Последний удар железа по земле прозвучал в его ушах словно выстрел. Немного погодя эксперт прокричал издали: «Метр шестьдесят три. Точно как в списке!»

Мысль о том, что ему следовало быть с землей более щедрым, смешивалась с сожалением, что земле, очевидно, и не нужна была такая милостыня, потому что никогда и ни при каких обстоятельствах она не может оказаться побежденной. Еще покоились у нее на груди десятки ненайденных солдат, и что бы ни произошло, кто бы еще ни пришел их искать, она оставит себе все, что сочтет своим…

Так он пытался успокоить себя, но стоило показаться у дороги дощечке с надписью «Осторожно! Снежные лавины!», и страх тут же вернулся. Ни музыка, лившаяся из автомобильного приемника, ни тем более новости не могли заставить его мозг отбросить прочь совершенно невероятные фантазии. Среди них самой безумной была мысль о том, что его могут заставить капитулировать и сдать армию, собранную им с таким невероятным трудом. И тогда они вдвоем со священником, мрачные бродяги, вновь отправились бы в путь — с холма на холм, из ущелья в ущелье, чтобы вернуть обратно все до одного скелеты туда, откуда они их извлекли.

Он тряхнул головой, чтобы освободиться от этого полубредового состояния. Теперь все уже позади, пробормотал он практически вслух.

Это и в самом деле был последний день, и они спускались вниз. Сухой, без малейших признаков таяния, горный снег понемногу сменялся мягким снегом предгорий, а чуть ниже, в долинах, словно старый знакомый, их встречал дождь.

Скоро он вернется на родину. Останками до завершения всех процедур займутся другие. Его работа заканчивалась, это был последний маршрут. Потом чиновники и бухгалтеры обеих стран будут заседать целыми днями, составляя бумаги и производя вычисления, пока не подготовят заключительный протокол. Тем временем будет организован официальный банкет для представителей обеих сторон, где произнесут короткие официальные речи, и после банкета состоится большая панихида за упокой душ погибших солдат. Агентства новостей сообщат об окончании их миссии, и он снова будет выступать на пресс-конференции перед сотнями нахальных журналистов.

Тем временем никому не известные столяры изготовят тысячи небольших гробов в соответствии с размерами, оговоренными в соглашении. Пункт 17, приложения В и D. Гробы деревянные, двухслойная фанера, 70 на 40 на 30 сантиметров. Окрашенные белой масляной краской. Цифры наносятся черной краской.

А в сарае, там, на убогом пустыре на окраине Тираны, мрачный Харон в своем длинном заплатанном пальто откроет в последний раз толстую тетрадь, подышав на замерзшие пальцы. Мифологический пес будет угрожающе сидеть у входа, в то время как подчиненные Харона аккуратно положат в каждый гроб по нейлоновому мешку. Перемешаются роты, батальоны, полки в бесконечном нагромождении гробов. Затеряется среди отрядов солдат единственная женщина, лишившаяся уже всех женских признаков, потому что, в конце концов, только специалист по анатомии мог бы определить по черепу, был покойник мужчиной или женщиной.