Вереница грузовиков с гробами, сопровождаемая, скорее всего, парой мотоциклов дорожной полиции, направится в порт Дурреса. Там всё перегрузят на теплоход, и теплоход медленно отчалит, чтобы доставить на родину всю эту огромную армию, превратившуюся в несколько тонн фосфора и кальция.

Затем там, на другом берегу, их вновь выгрузят, чтобы отправить каждый гробик по своему адресу. Вероятно, многие семьи будут ждать прибытия останков прямо в порту, там, откуда армия когда-то отправилась в путь, провожаемая цветами, прощальными взмахами рук и слезами на глазах. В контейнерах, зацепленных крюками подъемных кранов, их будут сгружать большими партиями: по двести, по четыреста, а может быть, и целыми батальонами, прямо на землю. А уже оттуда армия исчезнет без следа. Мешки «Олимпии» будут погружены в почтовые вагоны, в грузовики, автобусы, на велосипеды, мотоциклы, в автомобили, лимузины или просто на спины людей, чтобы разъехаться в разные стороны и никогда уже больше не оказаться вместе.

Те, кого так и не нашли, останутся в Албании. Может быть, позднее прибудет какая-нибудь другая делегация и их снова станут искать. Пропавших бесследно было около сорока, с полковником Z. во главе. Новая экспедиция снова пройдет по бесконечным утомительным маршрутам, пока не соберет их всех по одному. Что, интересно, подумает о нем тот офицер, который возглавит делегацию? Будет сваливать на него все свои проблемы, как часто поступают с предшественниками, или смиренно склонит перед ним голову? Осторожно, мысленно обращался генерал к неизвестному ему полковнику или капитану (в конце концов, не станут же они посылать еще одного генерала из-за сорока человек). Осторожно, парень, сорок пропавших без вести могут доставить больше проблем, чем сорокатысячная армия.

Дорога спускалась все ниже и ниже. Кольца ее постепенно расширялись, и генералу показалось, что наконец-то все узлы начали развязываться. В душе у него воцарилось относительное спокойствие.

Пока они спускались, генерал время от времени оборачивался. Горы все больше удалялись. Очертания их становились все менее угрожающими. Генерал глядел на них, словно хотел им сказать: все, больше вы не будете на меня давить. Я вырвался из вашей власти, вырвался. Но потом, когда он задремал в машине, его вдруг охватил смутный страх. Ему почудилось, что горы протягивают к нему свою ледяную руку, чтобы вернуть его в свои ущелья, где ветер воет, словно в аду.

Но он никогда не вернется туда.

Никогда.

Последний приступ страха он испытал как раз в тот момент, когда осознал, что они наконец-то спустились в долину. Рев мотора пробудил его от дремоты, и он с ужасом увидел, что вместо долгожданной долины перед ними высится узкое горное ущелье. Машина, вместо того чтобы катиться под уклон, с натугой ползла вверх, прямо в ущелье. Он хотел уже крикнуть водителю: стой, куда ты нас везешь, ты повернул обратно в горы? Но, взглянув на спокойное лицо священника, сидевшего рядом, сдержался. Застыв, он не сводил глаз с отвесных склонов, обрамлявших ущелье, в которое они въезжали, словно в ворота.

Успокойся, уговаривал он сам себя. На дорогах Албании неожиданные спуски и подъемы — обычное дело.

Когда въехали в ущелье, он убедился, что был прав. Сверху видны были рассыпанные по предгорью дома большого села, в сторону которого машина спускалась теперь с большой скоростью.

И все же этого мгновения между дремотой и пробуждением оказалось достаточно, чтобы молниеносно, как возникают кошмары, нанести генералу последний в его скитаниях удар: горы, которые, казалось, уже отпустили его, оставили в покое, в последний момент, на самой границе, где заканчивалась их власть, решили вернуть его обратно. Возможно, он совершил какую-то ошибку, когда находился среди них, нарушил, вероятно, какие-то вековые традиции. И теперь, чтобы исправить эту ошибку, ему нужно было что-то сделать. Возможно, вернуть часть армии. Или всю найденную армию. Или… или… остаться самому в заложниках, чтобы армию отпустили…

Нервы у меня явно не в порядке, пробормотал он про себя, не сводя глаз с деревенских дымоходов. Он ощутил, что эти печные трубы лучше, чем любое успокоительное, могут принести мир в его душу.

— Деревня, — сказал он священнику, тоже внимательно смотревшему в окно.

— Да. Большое село, — ответил тот. — Кажется, нам придется здесь заночевать.

Они спустились в село, и наступил вечер. Впервые за последние десять дней генерал улыбнулся. Наконец-то все это закончилось. Эту ночь, как и говорил священник, они проведут здесь, а завтра утром отправятся в Тирану. И через несколько дней на родину. Теплая волна радости, пусть еще пока робкой, подкатила к сердцу.

В деревне еще не зажглись огни. Машина проехала по глинистой дороге, за ней бежала ватага ребятишек.

Генерал смотрел сквозь стекло на мелькавшие впереди маленькие ноги, потом обернулся, поглядел на мальчишек, бежавших сзади, и рассмеялся. Он уже давно заметил, что любопытство у детей всегда вызывает именно он, а не священник. Хотя он прекрасно понимал, что причина повышенного внимания — его военная форма, ему было это приятно. Особенно сегодня.

Ощущение величественности, трепыхавшееся еще где-то, попыталось поднять голову.

Шумный кортеж, проехав через все село, остановился перед зданием конторы кооператива. Водитель и албанец-эксперт взбежали по ступенькам. Позади автомобиля остановился грузовик, и рабочие один за другим спрыгнули на землю. Детвора, однако, и на грузовик не обратила никакого внимания. Они заглядывали в окна автомобиля, пытаясь рассмотреть тех двоих, что остались сидеть внутри, но видели только черные неподвижные фигуры. Один из них курил. Красный огонек сигареты — единственное, что можно было разглядеть снаружи. Он время от времени тускло освещал щеки под черным козырьком военной фуражки. Лица малышей, крайне изумленные, все сильнее прижимались к стеклам автомобиля.

— Есть подозрение, что именно в этом селе пропал без вести полковник Z. — произнес священник, перелистывая свой блокнот.

— Возможно, — ответил генерал.

— Нужно будет расспросить о нем, — сказал священник. — Следует что-то предпринять.

Генерал несколько раз подряд затянулся сигаретой.

— Сказать по правде, сегодня я не хочу об этом думать, — медленно проговорил он. — Сегодня я вообще не хочу заниматься никакими поисками. Я благодарю Бога, что вся эта морока наконец закончилась, а вы опять ко мне пристаете.

— Это наш долг, — возразил священник.

— Конечно, конечно, но сейчас я даже думать об этом не хочу. Сегодня великий вечер. Вы меня просто удивляете. Сегодня у нас праздник. Я хочу расслабиться. Ванная с горячей водой. Вот что является главным предметом моих мечтаний сегодня вечером. Пол-армии… полцарства за ванную, — добавил он со смехом.

Настроение у генерала было просто отличное. Ужасные скитания закончились. Нет, не скитания. Это был марш-бросок сквозь тьму и смерть. Как это говорилось в старинной песне швейцарских солдат? «Вся наша жизнь — лишь путь сквозь мрак и зиму».

Генерал потирал руки.

Ему удалось вырваться. Теперь он может издали равнодушно взирать на безжалостные горы.

«Словно одинокая гордая птица…» Он сейчас не мог припомнить прощальную фразу, сказанную той знатной дамой.

Эксперт вышел из здания правления.

— Вы будете ночевать в том доме, вот там, — и показал рукой на небольшой домик с деревянным крыльцом.

Дом был двухэтажный, с двориком, и из окна видно было село. Генерал слышал звон ведра и разговоры женщин, набиравших неподалеку воду из колодца, мычание коров, где-то включили радио, и снова до него донеслись голоса детей, носившихся по площади.

И эта последняя ночь прошла бы так же, как и все остальные, и не случилось бы ничего особенного, о чем можно было бы впоследствии вспомнить, если бы генерал просто подышал вечером этим особым воздухом албанских сел, наполненным легким, почти неуловимым ароматом, который он теперь легко отличил бы от всех прочих. Священник пошел расспрашивать о полковнике Z., а генерал разглядывал из окна женщин, набиравших воду у колодца. Все шло бы как всегда, если бы вдруг издали, откуда-то из центра села, не послышались звуки барабана и скрипки, наполнившие деревенскую ночь чем-то таинственным и прекрасным.