— Господин генерал, телефон…
Генерал энергично поднялся.
— Прошу прощения, господа, — и широкими шагами он направился к стойке портье.
Вернулся он со столь же величественным видом. Он весь сиял. За столом пили коньяк и кофе. Беседа понемногу оживилась. Генерал снова дал понять, что именно он руководит этой миссией, поскольку священник, хотя и имеет звание полковника, в данном случае всего лишь представитель церкви. Он был главным и мог начать разговор на любую тему: о коньяках, столицах, сигаретах. Чувствовал он себя превосходно, ему все нравилось — гостиничный зал, тяжелые портьеры, эта чужая, даже слишком чужая музыка. Ему и самому стало странно, отчего вдруг он почувствовал такую любовь ко всему окружающему — от мягких кресел до автомата для приготовления кофе эспрессо, издававшего приятный звук. Возможно, даже и не любовь, а нечто большее — преждевременную тоску о том, с чем ему, похоже, придется надолго расстаться.
Генералу было весело. Очень весело. Он и сам не знал, отчего вдруг его захлестнула волна радости. Это была радость путника, обретшего пристанище после долгой опасной дороги, да еще в плохую погоду. Маленькая рюмка коньяку все дальше отгоняла от него угрюмую, угрожающую панораму темных гор, даже здесь, за столом, все еще возникавшую перед ним тревожным видением. «Словно гордая и одинокая птица…» Он вдруг ощутил себя всемогущим. Тела десятков тысяч солдат столько лет дожидались его в земле, и вот он явился, чтобы они восстали из грязи и вернулись к родным и близким. Он явился, как новый Христос, но снабженный картами, списками и точными данными. Явился, чтобы вырвать у смерти и забвения останки солдат, которых другие генералы бесконечными колоннами вели к неудачам и гибели. Он пойдет от могилы к могиле, по всем прежним полям сражений, чтобы найти всех потерянных. В своей битве с цепкой глиной он не будет знать поражений, ведь он обладает магической силой точных, тщательно проверенных данных.
Он представляет здесь великую цивилизованную державу, и миссия его воистину величественна. В ней есть что-то от величия греков и троянцев, что-то от воспетых Гомером погребальных церемоний. Они просто откроют рты от изумления, албанцы, не выпускающие из рук зонтиков!
Генерал выпил еще рюмку. С этой самой ночи каждый день, каждый вечер там далеко, на его родине, все, кто ждет, будут говорить о нем: он сейчас ищет. Мы ходим в кино, в рестораны, гуляем, а он бредет по чужой земле и ищет наших несчастных сыновей. Ищет и раскапывает могилы. Ох и тяжелая у него работа, но он справится. Не зря мы послали его. Да поможет ему Бог!
Глава вторая
Эксгумация армии началась 29 октября в 14.00.
Кирка издала глухой звук. Священник перекрестился. Генерал отдал честь. Старый рабочий высоко поднял кирку и снова вонзил ее в землю.
Ну вот и началось, с волнением подумал генерал, наблюдая, как первые влажные комья земли отлетают к их ногам. Это была первая могила, которую они вскрывали. Все замерли вокруг в ожидании. Албанский эксперт, стройный светловолосый юноша с худощавым лицом, что-то помечал в блокноте. Двое рабочих курили сигареты, третий сосал трубку, а еще один, самый молодой, стоял и задумчиво наблюдал за происходящим, облокотившись на ручку кирки. Они внимательно следили за происходящим, нужно было ознакомиться с процедурой, которую предстояло соблюдать при проведении раскопок. Все детали оговаривались в пунктах 7 и 8 четвертого приложения к договору.
Генерал не мог отвести взгляда от горки, которая понемногу росла под ногами у рабочего. Комья были черные, мягкие, от них шел пар.
Вот она, чужая земля, сказал он себе. Земля как земля. Та же черная грязь, что и везде, те же камешки в ней, те же корни и такой же пар. И тем не менее чужая.
По шоссе у них за спиной изредка проносились машины. Кладбище было рядом с дорогой, как и большинство солдатских кладбищ, по другую сторону паслись коровы, то и дело нарушая своим мычанием тишину долины.
Генерал слегка нервничал. Груда земли все росла, через четверть часа рабочий стоял в яме уже по колено. Потом он вылез и какое-то время отдыхал, пока другой рабочий выгребал лопатой разрыхленную землю.
Высоко в небе летела стая диких гусей.
По шоссе неспешно шел крестьянин, ведя лошадь под уздцы.
— Бог в помощь! — сказал он, не поняв, похоже, чем они занимаются. Никто из стоявших вокруг могилы не ответил ему, и крестьянин пошел дальше.
Генерал смотрел то на разрытую могилу, то на лица рабочих-албанцев. Они были спокойны и серьезны.
О чем, интересно, они думают? Ведь этим пятерым предстоит извлечь из земли целую армию.
Но по их лицам ничего нельзя было понять. Двое из них снова закурили, третий все еще сосал свою трубку, а самый молодой продолжал стоять, опершись на ручку кирки, и мысли его, похоже, были далеко отсюда.
Старый рабочий теперь уже был по пояс в яме, и эксперт что-то объяснял ему. Они что-то обсудили, и рабочий снова принялся копать.
— Что он говорит? — спросил генерал.
— Я не расслышал, — ответил священник.
Остальные стояли молча, как на похоронах.
— Хорошо еще, что дождя нет! — сказал священник.
Генерал поднял глаза. Горизонт был затянут дымкой, и далеко, очень далеко в небо вздымались не то горные вершины, не то клочья тумана.
Рабочий копал все глубже. Генерал смотрел на его седую голову, двигавшуюся в такт ударам кирки. Видно, он самый опытный из них, подумал генерал. Не зря его назначили бригадиром. Генералу хотелось, чтобы рабочий копал быстрее, чтобы все могилы были вскрыты как можно скорее и как можно скорее были найдены все павшие. Ему не терпелось, чтобы и остальные рабочие тоже принялись за дело. Тогда он достанет списки, и в списках будет появляться все больше крестиков, и каждый крестик будет обозначать найденного солдата.
Удары кирки теперь доносились издалека, словно с того света, и генерал всем своим существом внезапно ощутил тревогу.
А если там не окажется солдата? — подумал он. А если карты неточны и мы вынуждены будем копать в двух местах, в трех, в десяти — чтобы отыскать один-единственный скелет?
— А если мы здесь ничего не найдем? — спросил он священника.
— Будем копать снова. Заплатим вдвое.
— Дело не в деньгах. Главное — найти.
— Должны найти, — ответил священник. — Не можем не найти.
Генерал с беспокойством заглянул ему в глаза.
— Такое впечатление, что тут никогда и не было войны, — проговорил он, — лишь паслись эти бурые спокойные коровы.
— Так всегда кажется по прошествии времени, — сказал священник, — после войны прошло уже двадцать лет.
— Это верно, уже много времени прошло. Поэтому я и беспокоюсь.
— Не стоит, — успокоил его священник. — Земля тут надежная, что в нее попало, она хранит долгие годы.
— Да, пожалуй. Сам не знаю, почему мне не верится, что они где-то здесь рядом, на глубине всего двух метров, под нашими ногами.
— Просто вы не были тут во время войны, — сказал священник.
— Это было ужасно?
Священник кивнул.
Теперь старый рабочий почти целиком скрылся под землей. Все еще теснее сгрудились вокруг. Эксперт, низко склонившись над краем ямы, все время что-то говорил ему, показывая куда-то рукой.
В земле было много маленьких камешков, глухо скрежетавших о железо лопаты. Генералу вспоминались обрывки историй, рассказанных ему ветеранами войны, — они часто приходили к нему домой перед его отъездом, чтобы узнать о разбросанных по всей Албании могилах своих друзей.
Кинжал натыкался на мелкие камни, царапал их с ужасным скрежетом. Я долбил землю изо всех сил, но от кинжала было мало проку. Я с трудом выковыривал им горсть глины и говорил себе: ах, если бы я был сапером и у меня была бы лопата — я копал бы быстро, быстро, быстро. Потому что рядом со мной лежал — ногами в канаве с водой — мой самый близкий друг. Я и у него снял кинжал с пояса и стал копать сразу двумя руками. Я хотел вырыть ему глубокую могилу, как он и хотел. Если я погибну, часто говорил он мне, похорони меня поглубже, я боюсь, как бы до меня не добрались собаки, как тогда в Тепелене. Помнишь, что натворили собаки в Тепелене? Помню, говорил я, затягиваясь сигаретой. А теперь, когда его убили, я бормотал, вгрызаясь в землю: не бойся, я вырою глубокую могилу, очень глубокую. Когда я все закончил, то разровнял как мог землю и не оставил сверху никакой отметки, никакого камня, ведь он не хотел никаких отметок, он боялся, что его найдут и выроют из земли. Я ушел в ночь, в ту сторону, где не слышно было пулеметной стрельбы, и, пока шел, оглядывался во мрак, в котором я оставил своего друга, и думал: не бойся, тебя ни за что не найдут.
