На этом записи кончались. В конце стояла еще одна дата — «7 сентября 1943», но затем неизвестно почему он ее зачеркнул. Похоже, он решил бросить дневник, потому что ему не о чем было писать, а может, просто надоело это занятие.

Генерал с презрением кинул дневник на сиденье.

— Есть что-нибудь интересное? — спросил священник.

— Записки сентиментального нытика.

Священник взял тетрадь и раскрыл на первой странице.

— Свое имя он нигде не написал, — сказал генерал. — Только свой рост. Метр восемьдесят два.

— Да у него рост полковника Z., — заметил священник.

Они переглянулись.

— Никаких других данных нет, — проговорил генерал. — Имя собаки он упомянул, а свое собственное — нет.

— Странно!

— Там есть что-то о «Голубом батальоне», но о полковнике Z. он не упоминает.

Священник принялся читать.

Генерал попытался представить, что могло быть написано на последних страницах этого дневника, на основании того, что крестьянин рассказал священнику, как в этих краях прошел «Голубой батальон», они уже порядком озверели и однажды вечером нагрянули на мельницу, поскольку им наверняка донесли, что там работает дезертир. И как потом они нашли прятавшегося среди мешков с мукой солдата, и тот был весь белый, обсыпанный мукой, словно раньше времени завернулся в погребальный саван, как потом его вывели, подталкивая стволами, и как он пятился, отступая все дальше и дальше, пока не дошел до ручья, и наверняка свалился бы в воду, если бы продолжал пятиться, но не успел, потому что его расстреляли в двух шагах от ручья, так что, когда он упал, только его голова оказалась в воде, и как, наконец, вокруг головы покойника образовался небольшой бурун, словно в ручей упал камень, и как неспешное течение расправило мокрые волосы и они шевелились в воде, будто причудливые черные водоросли.

Вот и все, что было, подумал генерал, затягиваясь сигаретой.

— Ну? — спросил генерал через час, когда священник закрыл тетрадку.

Священник пожал плечами.

— Обычный дневник, — сказал он.

Они помолчали, хотя знали, что оба думают о прочитанном.

— Вы прочли, что он там написал о ручье? — спросил генерал. — Ему казалось, что он нашел там спасение, а там его ждала смерть.

Священник промолчал.

Генерал нажал на клаксон. Дорогу переходило большое стадо овец. Два пастуха длинными посохами пытались разделить стадо надвое, чтобы дать машинам проехать.

— Спустились на зимние пастбища, — сказал священник.

Генерал разглядывал высоких пастухов, одетых в длинные черные бурки с капюшонами.

— Помните тех двух лейтенантов, которые докатились до того, что пасли овец в албанском селе? Из какого батальона они были? Мне кажется, из горных стрелков.

— Не припоминаю, — ответил священник.

— Странная метаморфоза произошла с нашей армией в Албании, — продолжал генерал. — Воистину странная. Или, точнее, постыдная.

— Это верно, — согласился священник. — Бывали курьезные случаи.

— Да мы и сами нередко сталкивались с подобными историями. Сколько раз нам приходилось краснеть от стыда, когда мы слышали, что наши вояки опустились до того, что стирали белье или сторожили кур у албанских крестьян. Два часа назад этот пастух или мельник, черт его знает, кто он там, попортил мне крови.

Священник кивнул.

— Вы сказали, что бывали курьезные случаи, но это не столько курьезно, сколько, прежде всего, прискорбно.

— На войне трудно отделить смешное от трагического, а героическое от прискорбного.

— Кое-кто еще пытается их выгораживать, — сказал генерал. — Они хотят оправдать наших солдат, оказавшихся здесь после капитуляции. Судов нет, порты закрыты. Что было делать этим несчастным? В конце концов, нужен хоть кусок хлеба, чтобы не помереть от голода. На кусок хлеба заработай, но честь своей страны не марай, — воскликнул генерал с возмущением. — Офицер великой армии, пусть даже и побежденной, соглашается стеречь кур!

— Многие из них начали с того, что продали свое оружие, — сказал священник. — Они его продавали или обменивали на торбу кукурузы или пару яиц.

— Ведь вас в то время здесь не было, не так ли?

— Нет, — подтвердил священник, — меня здесь не было, но мне рассказывали. Мне рассказывали, как револьвер меняли на кусок хлеба, потому что албанцам револьверы не нравились, они больше ценили винтовки. Винтовки стоили дороже, вплоть до мешка хлеба. А пулеметы, автоматы и гранаты солдаты отдавали почти даром, меняя на драные опинги, пару луковиц или в лучшем случае на полкило творога.

— Это просто ужасно! — воскликнул генерал.

Священник хотел продолжить, но генерал вновь перебил его:

— Поэтому албанцы так и норовят над нами поиздеваться. Помните, как меня оскорбил этот пастух или мельник, кто он там был?

— Они обожают оружие. Для них просто немыслимо продать винтовку и уж тем более обменять ее на кусок хлеба.

— А тяжелое вооружение? — спросил генерал.

— Тяжелое вооружение, хотя оно и не имело никакой практической ценности, можно было подобрать где угодно. Тогда совершенно никого не удивлял вид осла, который тащит за собой зенитный пулемет.

— Это просто ужасно! — повторил генерал.

— В тот год в Албании произошло больше несчастных случаев, чем когда бы то ни было, — продолжал священник. — Дети играли с оружием и, поссорившись между собой, нередко вышибали друг другу мозги гранатой. Бывало и так: повздорят днем соседские бабы из-за какой-нибудь ерунды, как это у женщин случается, а ночью из окна или с чердака уже строчит пулемет.

— Мне кажется, вы преувеличиваете, — сказал генерал.

— Ничуть. Это был тяжелый психоз, — продолжал священник. — Албанцев будто одурманили. Все их древние пороки ожили, и они стали опасны как никогда.

— Возможно, из-за того, что они едва успели выбраться из схватки, в которой были ранены, — предположил генерал. — Так бывает с тиграми, когда в них попадает первая пуля. Кроме того, тогда, как мне кажется, албанцы готовились к новым опасностям. Соседи могли напасть на них в любой момент.

— Албанцы всегда преувеличивают угрожающую им опасность, — заметил священник.

— Одного я никак не могу понять, — сказал генерал, — почему они не расправились с нашими солдатами после капитуляции? Даже наоборот, защищали от наших бывших союзников, которые расстреливали их на месте без разговоров. Вы это помните?

— Конечно, — подтвердил священник.

— Так плачевно закончилась для нашей армии албанская кампания, — сказал генерал. — Все наши военные с оружием, званиями, мундирами, медалями превратились в слуг, батраков, нянек. Мне стыдно становится, когда я подумаю, чем они занимались. Вы помните, нам рассказывали об одном полковнике?

— Да, — сказал священник. — Мне даже пришло в голову, уж не стал ли и полковник Z. пастухом у какого-нибудь крестьянина. Может, он до сих пор еще пасет коз.

Генерал не верил своим ушам. Священник, до настоящего момента поражавший его своим самообладанием, насмехался над покойником?

— Было бы забавно взглянуть на Бети в такой ситуации, — проговорил генерал.

Он ждал, что священник до конца разделается со своим соперником, но тот, похоже, пожалел, что переборщил, и умолк.

Оставшуюся часть пути они проехали молча. Дороги были усыпаны опавшей листвой. Желтые листья ветер сметал в сторону, а гнилые лежали почти неподвижно. Порой они застывали, словно парализованные, отяжелевшие от воды и грязи, побуревшие, и, казалось, терпеливо дожидались смерти.

Автомобиль несся, сминая их своими колесами.

Машины подъезжали к пригороду столицы. По обеим сторонам дороги кое-где видны были здания ферм, маленький аэропорт, на площадке которого стояли несколько вертолетов, оборудование какой-то радиостанции.

Неожиданно машины съехали с шоссе и одна за другой свернули на проселочную дорогу. Местность внезапно изменилась. Это была низина, заболоченная глинистая целина. Кое-где виднелись редкие кусты. Старый телефонный столб и больше ничего. Посреди пустыря стоял длинный сарай, обитый серыми досками. Машины остановились перед ним. Огромная лохматая собака, сидевшая у входа, принялась лаять.