главное, чтобы тетрадку никто не нашел. Здесь риск невелик: во-первых, в семье мельника никто не умеет читать, а во-вторых, это для них чужой язык.

Вчера вечером, когда мельник увидел, что я пишу, он открыл глаза от удивления и спросил меня:

— Что это ты пишешь, солдат?

Все здесь меня зовут «солдат». Никто даже не спросил, как мое настоящее имя. Солдатом меня называет и жена мельника, и их единственная дочь, Кристина. Мне даже кажется, что именно Кристина первой стала меня так звать. Это случилось в тот самый день, когда наш батальон разгромили партизаны. В разгар отступления я забросил винтовку в кусты и рванул через мелколесье. Шел я, стараясь держаться берега ручья, потому что знал: вода всегда приведет к жилью. Я не ошибся. Этот ручей вытекал из мельничной запруды. Когда я приблизился к воротам, молодая албанка, с трудом удерживая огромную собаку, удивленно крикнула: «Отец, здесь какой-то солдат».

С того самого дня началась для меня жизнь батрака. Иногда мне и самому кажется странным, как получилось, что я, солдат «Железной дивизии», стал батраком у албанского мельника и на голове у меня такая же белая телешэ[5], как и уместных крестьян.

— Я тебя укрою и буду кормить, — сказал мне мельник, — если ты сможешь помогать мне по хозяйству. Паренек, который до недавнего времени мне помогал, ушел в партизаны. Смотри только, не вздумай тут шашни крутить, — продолжал он, — черт бы тебя побрал, если что узнаю, повешу под стрехой.

Так мы заключили договор.

С тех пор прошел месяц. Чем я только не занимаюсь: рублю дрова в лесу, чищу мельничный ручей, подтачиваю жернова, чиню амбары, наполняю и таскаю мешки.

Товарищи по батальону и моя семья наверняка считают меня убитым. Если бы они увидели меня, каков я теперь, бывший «железный» солдат, весь обсыпанный мукой с головы до пят, с албанской телешэ на голове, они лопнули бы от смеха.

Ужасно холодный день. Ветер дует просто сумасшедший, кажется, что он вот-вот снесет мельницу до основания. Работы у нас нет. Мало кто из крестьян рискнет этой зимой отправиться на мельницу только для того, чтобы смолоть какой-нибудь мешок кукурузы. Поля в этом году совсем заброшены. Многие из них превратились в каменную пустыню. Те, кто приезжает на мельницу, рассказывают ужасные вещи.

Вой ветра. Днем и ночью. Кажется, во всем мире не осталось ничего, кроме ветра.

Мельник относится ко мне совсем неплохо. Вчера я починил кусок крыши, сорванной ветром. Он остался довален.

— Ты, солдат, мастер на все руки, — сказал он мне. Затем с усмешкой оглядел меня с ног до головы и добавил: — Только для войны, сдается мне, ты не годишься.

Я покраснел. В первый раз мне напомнили о моем дезертирстве.

Он потрепал меня по плечу.

— Не хотел тебя обидеть, — улыбнулся он. — Это я так просто сказал.

Этот разговор не выходил у меня из головы весь день.

Я заметил, что тут очень уважают храбрость. Он, похоже, счел меня трусом. Такой дылда, метр восемьдесят два ростом, — и дезертир.

Досадно, если они и в самом деле считают меня трусом. Как стыдно, особенно перед Кристиной! Ей семнадцать лет. Всякий раз, когда я на нее смотрю, у меня вот тут в груди возникает пустота, такое ощущение, словно неожиданно спустило велосипедное колесо.

Чрезвычайное событие. Я уходил в лес рубить дрова. Когда вернулся, увидел, что у порога мельницы сидит человек. Я замедлил шаги. Человек насвистывал одну из наших песен. Подойдя ближе, я заметил на нем обноски мундира.

— Эй, приятель, — позвал я его.

Он перестал свистеть и вскочил на ноги. Мы обнялись, хотя раньше в глаза друг друга не видели. Потом уселись у порога.

В двух словах мы рассказали друг другу обо всем: из каких мы дивизий, когда сбежали, какую работу выполняем. Он приехал со своим «хозяином», крестьянином из соседнего села, чтобы смолоть два мешка кукурузы. Сказал, что «все это кино» (то есть война), по всем приметам, скоро кончится, и тогда никто не осмелится предъявить нам счет за то, что мы смылись, а как раз наоборот, мы предъявим счет тем, кто нас сюда послал. Потом он сказал, что таких, как мы, солдат — тех, кто работает на албанских крестьян, — здесь очень много. Мы повеселились вовсю, обсуждая, чем они занимаются: и коров пасут, и даже сидят в няньках у маленьких детей.

— Вот только с женским полом здесь тяжело, — пожаловался он. — У албанцев боже упаси что будет, если речь идет о чести. Тронул женщину — и тебе конец, как у них обычай велит. Хотя у тебя, приятель, похоже, тут все в порядке. — Он хитро мне подмигнул. — Видел я дочку твоего хозяина. Конфетка!

— Ты в себе? — сказал я ему. — Я даже и думать не смею. Ты сам говорил, что за это бывает.

— Да говорил, но здесь у вас все по-другому. Тихое, красивое место, куда там Швейцарии.

Изнутри доносился монотонный стук мельничных жерновов.

Он свернул самокрутку, как это делают албанские крестьяне.

— Послушай, — спросил он, — ты ничего не слышал о «Голубом батальоне»?

У меня екнуло сердце.

— Нет, — ответил я, — а что?

Стоило только упомянуть это название, и все недавнее веселье исчезло без остатка.

— Похоже, я испортил тебе настроение, — проговорил он, — да ты не бери в голову. Они рыщут где-то там, в Центральной Албании, и где ни появятся, устраивают резню, но ты не бери в голову.

— А могут они сюда забрести?

— Все возможно. Особенно они охотятся за дезертирами, но ты…

Я встал, чтобы больше не слышать этого «не бери в голову», после которого он беззаботно норовил добавить еще что-нибудь ужасное. Наши хозяева, мой мельник и его крестьянин, степенно беседовали внутри. Когда кукуруза смололась, гости взвалили себе на плечи помешку и отправились обратно, крестьянин впереди, солдат за ним.

Каждый раз, заслышав звон колокольчика, я радуюсь. В одиночестве я помираю от скуки.

Мельник — человек справедливый, но есть у него одна дурная особенность: слова лишнего от него не дождешься. И вообще я заметил, что албанцы очень неразговорчивы, особенно мужчины. Мельник весь день не выпускает трубку изо рта. Я чаще разговариваю с его женой, «тетей Фросой». Она меня расспрашивает о самых разных вещах, особенно о моих близких. Я говорю ей, что очень по ним тоскую. Она с сочувствием смотрит на меня. Покачивает головой.

— А теперь, когда тебя там нет, — спросила она меня как-то, — кто ухаживает за твоими овцами и козами?

Я рассмеялся.

— Да у нас нет ни овец, ни коз. Мы живем в городе.

— Даже если бы и были, теперь, когда тебя там нет, их бы волки сожрали. Эх, сынок, теперь и люди-то грызут друг друга, как дикие звери.

Я не знал, что ей ответить.

В другой раз она меня спросила о медальоне.

— А это что у тебя на шее, сынок? На турецкую монету похоже.

Я рассмеялся.

— Это у нас, солдат, вроде опознавательного знака, чтобы нас узнали, если убьют. Вот тут, под изображением святой Марии, есть цифры, видишь? Это мой номер.

Тетя Фроса надела забавные очки с треснувшим стеклом.

— И кто это тебе дал?

— Командиры.

— Чтоб им провалиться! — сказала она и ушла, что-то бормоча.

Такие вот у нас беседы с тетей Фросой. А Кристину я вижу редко. Еще реже разговариваю с ней. Хотя именно с ней мне больше всего хочется поговорить, особенно теперь, когда я более или менее прилично объясняюсь по-албански. Но она не показывается на мельнице. Весь день хлопочет по хозяйству или ткет. И даже когда она приходит звать нас на обед, в дверях показывается всего на мгновение. Взглянет на меня своими нежными глазами и тут же отворачивается.

Иногда она даже не спускается вниз, а кричит из окна дома:

— Солдат, скажи отцу, что обед готов.

Что уж скрывать, я весь вечер думаю о ней. Иногда выхожу к воротам и гляжу в ночной мрак Слушаю журчание мельничного ручья и мечтаю о всяком. Иногда играю с их большим псом Джувом.

Сегодня Кристина мне улыбнулась. Прошлой ночью на мельницу напали бандиты. Ранили Джува. Тяжело. Все в отчаянии.

Прошел крестьянин с турецкими часами. Я давно уже не видел часов.

Меня одолевают разные мысли, но чаще всего они крутятся вокруг Кристины. В голову лезет всякий бред. Я и сам знаю, что это бред. И все-таки продолжаю об этом думать.

Вчера в полдень я валялся возле мельничного ручья. Не знал, чем заняться. Бросал камешки в воду. Вокруг шумели платаны. Журчание ручья навевало сон.

Неожиданно я услышал громкий шум, топот, голоса, свист, стук лошадиных подков. Поднимаюсь, и что же я вижу? Вдалеке наши цепью идут в мою сторону! Я хотел бежать, но неизвестно отчего поступил как раз наоборот: пошел им навстречу.

— Это та самая мельница? — спросил один из них, подавая мне какой-то тайный знак.

— Да, — ответил я испуганно.

— А ну-ка, ребята, разнесем там все! — крикнул он и первым побежал вперед. За ним все остальные. За ними и я. Не знаю почему, ноги вдруг понесли меня сами собой, словно их расколдовали, тело стало ловким и быстрым, меня захлестнула дикая ярость, точь-в-точь как в прошлом году, когда мы сожгли шесть сел подряд во время зимней операции.

Разъяренные, мы бежали вперед с дикими криками. Двое поджигали мельницу. Несколько человек тащили мельника. Его выволокли на порог и пристрелили.

Я вдруг подумал о Кристине. Взбежал по ступенькам дома. По лестнице спускали связанную по рукам и ногам тетю Фросу. Она увидела меня и плюнула.

— Ах ты, собака, шпион!

Но я не обратил на нее никакого внимания. Все мои мысли были о Кристине. Я ворвался в комнату, где она спала, и бросился к кровати. Кристина дрожала.

— Солдат, не надо, солдат!

Но кровь ударила мне в голову. Скорей, скорей, говорил я себе, а то будет поздно.

Я сорвал одеяло, с яростью разорвал на ней тонкую рубашку и накинулся на нее.

— Солдат, а солдат!

Я резко вскочил. Издали доносился голос звавшей меня Кристины. Вокруг, как и прежде, пахло травой, и тихо журчала вода. Я немного вздремнул.

— Солдат, а солдат!

Я поплелся к дому. Кристина стояла у среднего окна.

— Тебя мама ищет, — сказала она.

Я все еще протирал глаза.

Знала бы она, что за сон я видел!

Из Гирокастры все время приходят беженцы. Выбившиеся из сил, с торбами в руках, женщины несут на руках детей, старики с трудом передвигают ноги. Они охвачены ужасной паникой. Говорят, что скоро весь город сожгут дотла. Другие уверяют, что он будет заминирован и взорван.

Гирокастру регулярно бомбят. Иногда я залезаю на большой платан и смотрю на город. Я служил там год с небольшим и знаю почти все его улицы и переулки, всех торговцев спиртным и пьяниц. Знаю даже пару шлюх из квартала Варош.

Самолеты прилетают словно по расписанию. Обычно они сначала показываются с севера, из ущелья Тепелены. Первыми открывают огонь зенитки, расположенные в Грихоте. На таком расстоянии выстрелов не слышно, видны только белые облачка разрывов. Затем к ним присоединяются орудия с холма, на котором стоит тэке[6], но и они не нарушают строй самолетов. Те спокойно летят прямо к городу, и я хорошо представляю, как в эти минуты в Гирокастре воют сирены и люди прячутся по подвалам, и остается только удивляться, что весь этот ужас нагоняют вот эти два-три малюсеньких пятнышка, которые летят, сверкая и переливаясь в лучах солнца, словно серебряные монетки, подброшенные высоко в небо.

Последней стреляет зенитка из крепости, старая кляча, над которой все подшучивали. Отсюда хорошо видно, как маневрируют самолеты, как они отвесно пикируют на военный аэродром, сбрасывают бомбы, а затем улетают, спокойные и сияющие, словно и не имеют никакого отношения к столбам черного дыма, которые тут же поднимаются в небо вслед за ними.

Это видно днем, а ночью везде затемнение, как и положено. С наступлением вечера город начинает поглощать мрак. Сначала во тьме растворяются переулки, низкие домики, мост через реку, затем остальные кварталы, начиная с нижних, мостики через ручьи, высокие дома и напоследок крепость, колокольни и минареты, с гнездами аистов наверху.

Вчера вечером, когда я пытался разглядеть город, бесследно исчезнувший во мраке, мне вспомнилась такая же ночь три года назад, когда нашей роте впервые довелось пройти через ночную Гирокастру, мы направлялись тогда на юг.

Ночь стояла темная, душная. Мы были грязные, усталые, нам все осточертело, и едва мы добрались до казарм Грихота, как потребовали, чтобы нас отвели в публичный дом. Командование разрешило нам пойти. В мгновение ока мы ожили. Прямо как были — небритые, грязные, не снимая оружия, снова построились и вышли из больших ворот. Публичный дом находился в городе, так что нам после долгого перехода предстояло пройти еще два-три километра, чтобы попасть туда. Но теперь идти нам было намного легче. Мы шли строем в темноте, отпуская похабные шуточки и подтрунивая друг над другом, и чувствовали себя счастливыми. Мы часто слышали об этом публичном доме, и нам не терпелось поскорее до него добраться. Даже дворец какой-нибудь принцессы не показался бы нам столь же привлекательным.

У моста через реку нас проверили часовые на контрольно-пропускном пункте, затем мы стали подниматься по крутым улочкам. Город казался вымершим. Наши тяжелые альпийские ботинки гремели по камням. Наверняка жители, притаившиеся за ставнями и тяжелыми дверями домов, дрожали от страха, опасаясь, не начнется ли новая резня. Знали бы они, куда мы идем!

Наконец мы оказались перед «тем домом». Мы все остались снаружи, а офицер толкнул ворота и вошел внутрь.

В доме было темно. Внутри, похоже, не было ни одного посетителя.

— Они что, спят? — с беспокойством спросил кто-то из наших.

— Даже если и спят, должны сразу встать.

— Это точно, — сказал другой. — Мы солдаты, нас должны уважать. Тем более что мы на марше.

— Сегодня мы живы, завтра нас нет, — произнес кто-то сиплым, простуженным голосом.

Но ворота открылись, вышел офицер, и мы все столпились вокруг него.

— Слушайте меня, — сказал офицер. — Сейчас будете заходить. Да смотрите, соблюдать порядок, а не то всех обратно отправлю. А ну-ка, становись в очередь!

Мы выстроились в какое-то подобие очереди, и одному богу известно, что это была за очередь.

— Внимание, — сказал офицер. — Внутри темно, потому что окна открыты из-за жары, и свет зажигать нельзя. И чтобы никто не вздумал даже спичку зажечь, а не то пожалеете. Здесь рядом наблюдательный пункт с пулеметом.

— Все ясно, — ответили сразу два-три голоса. — На что нам свет? Справимся и без света.

— И то верно, на черта нам нужен свет! Нам нужно…

— Заткнись, сволочь, — прорычал офицер. — Соблюдать тишину! Пошли первые пять-шесть человек.

Первые рванулись, толкая и пихая друг друга.

— Винтовки не перепутайте, — крикнул им вслед офицер. Затем повернулся к нам. — Еще шестеро со мной, — сказал он.

Среди этих шестерых был и я. Мы шли, словно пьяные, помещенному камнем двору, затем поднялись по ступенькам. Внутри было темно. Через мгновение мне показалось, что я остался совсем один. Всех моих товарищей словно поглотил мрак. Я побрел в темноте и вдруг услышал стон, затем еще один. Кровь ударила мне в голову, я сунулся в первую же открытую дверь и снова услышал тяжелое дыхание. Я сразу же вышел и заглянул в соседнюю дверь. В темноте в углу комнаты я заметил что-то смутно белеющее. Я сделал два шага и остановился.

— Иди сюда, — позвал меня женский голос.

Я, слегка робея, подошел, протянул руки и дотронулся до нее. Она была совершенно голая. Мои руки скользили по ее влажному от пота телу, и в глазах у меня потемнело. Я не мог понять даже, где находится кровать.

— Сними оружие, — спокойно сказала она.

Я снял винтовку и прислонил к стене, после этого женщина легла.

В темноте я не мог разглядеть ее лицо, но, судя по голосу и по груди, она была молода.

— Извини, — произнес я через несколько минут, расслабившись в ее объятиях. — Извини, я такой грязный.

— Ничего, — равнодушно ответила она. Это значило, что она давно уже привыкла к солдатскому поту. — Куда направляетесь? — спросила она меня.

— На юг, — ответил я. — В бой.

Она промолчала, и больше мы ни о чем не говорили.

Я попытался разглядеть ее черты, но это было невозможно. Я медленно встал, взял винтовку, перекинул ее через плечо и, повернувшись, посмотрел еще раз в сторону смутно белевшего в углу неподвижного пятна.

— Спокойной ночи! — сказал я.

— Спокойной ночи! — ответила она равнодушно, и я вышел. С трудом нащупывая ступеньки, я спустился. Те, что уже побывали там, ждали снаружи, молча курили, сидя возле ворот, поставив винтовки между коленей.

Через час мы снова шли по дороге, но больше не разговаривали и не шутили, слышен был только нестройный топот наших шагов, и снова мы были усталые, утомленные и грязные как черти.

— Проклятая темень, — пробормотал кто-то словно во сне. Никто не отозвался.

Через какое-то время, когда наша дивизия снова проходила через Гирокастру, мы хотели опять пойти в публичный дом, но нам сказали, что он закрыт. Я плохо помню, в чем там было дело, но, кажется, говорили, что, по слухам, там произошел несчастный случай, одну из девушек убили, а после увезли и остальных. Когда я услышал об этом, мне вспомнилась та девушка во мраке, у которой я был той ночью. Я подумал, а не ее ли убили? Но может, убили вовсе и не ее. Там было, мне кажется, пять или шесть девушек. Или, самое большее, семь.

Глаза у Кристины совершенно непроницаемые. Как и у всех албанских девушек. Любовь? С моей стороны — да. С ее стороны — ничего.

Джуви никак не может прийти в себя.

Ночью по шоссе двигались войска. На север. Видны были огни грузовиков. Похоже, какая-то часть передислоцируется.

В соседнем селе полно баллистов. По ночам распевают старинные песни. Мельник велел мне прятаться, если я увижу их белые телешэ с вышитыми впереди большими двуглавыми орлами. Кристине он тоже велел прятаться. Один бог знает, что может произойти.

Кристина через неделю выходит замуж. Я узнал об этом совершенно случайно. Я даже и понятия не имел, что она давным-давно помолвлена. Вчера я просто так спросил у тети Фросы, когда она набирала воду в ручье.

— Что это вы в последнее время и днем и вечером всё сидите за ткацким станком?

— Да вот, время пришло, — сказала она. — Время пришло, сынок.

— Какое? — спросил я.

— Как это какое? На следующей неделе дочь замуж выдаем, ты разве не знаешь?

— Нет, — ответил я, — откуда мне знать. — Голос мой прозвучал так тихо, что она подняла глаза и пристально на меня посмотрела. Я попытался скрыть замешательство, а потом спросил себя: какого черта, почему я должен скрывать, что мне плохо?

Она еще раз внимательно на меня взглянула и сказала:

— Так уж устроено, сынок, приходит время, и девушку отдают замуж. И ты вернешься домой, когда кончится эта война, и твоя матушка женит тебя на красивой девушке.

Когда она так сказала, я просто руками за голову схватился, мне показалось, что она меня утешала, и от этого я почувствовал, что боль стала терзать меня еще сильнее.

Я пошел к мельничному ручью, сел на землю и сказал про себя: ты выходишь замуж, Кристина. Вот и все.

Тоска.

Кристина вышла замуж. В прошлое воскресенье приехали сваты и забрали ее. Шесть всадников в черных бурках. Все вооруженные. На дорогах сейчас опасно. Свадьбу не играли. Мужчины посидели за столом, выпили немного ракии. Меня тоже пригласили, но прибывшие не перемолвились со мной ни единым словом. Точно меня и не было вовсе.

Двумя днями раньше мне тоже захотелось сделать какой-нибудь подарок Кристине. Но у меня ничего не было. Я решил отдать ей медальон. Пару раз она его внимательно рассматривала.

— Возьми, — сказал я ей, — от меня на память.

Она обрадовалась и взяла медальон.

— Святая Мария?

— Да, — сказал я.

— Откуда он у тебя? — спросила она. — Мама дала?

— Нет. Командование.

— А зачем?

— Чтобы узнать, кто я такой, когда меня убьют. Она засмеялась.

— Откуда ты знаешь, что тебя убьют?

— Ну, если убьют.

Вот так я отдал ей единственное, что у меня было. А для чего мне этот медальон? Уж если я пропал, так пропал. Я еще жив, но уже пропал, и зачем мне нужно, чтобы меня опознавали после смерти?

После обеда сваты поднялись. Перекинули через плечо винтовки и сели на коней. У Кристины был белый конь. Она плакала. Тетя Фроса тоже. Мельник держал себя в руках. Затем они обнялись с дочерью. Я тоже хотел попрощаться с ней, но не осмелился подойти к лошадям. Наверное, из-за молчаливой суровости сватов. Стоял в стороне. Огромный пес, Джуви, вертелся у них под ногами, шея у него до сих пор перевязана. Я ему завидовал. Кристина обняла его и поцеловала. Обо мне никто даже и не вспомнил.

Они уехали. Сначала в кустарнике скрылись кони. Затем черные бурки. И наконец длинные стволы винтовок.

Вот уже несколько ночей на шоссе, ведущем в Гирокастру, происходит постоянное передвижение войск. Похоже, в ближайшее время что-то должно произойти. Крестьяне, которые приходят на мельницу, рассказывают, что в селах опять полно беженцев из города.

Кроме того, говорят, что «Голубой батальон» ушел из Центральной Албании и движется в нашу сторону. По ночам меня снова одолевает страх. Сплю я плохо, все время вскакиваю и прислушиваюсь.

Я очень тоскую по Кристине.

Дует осенний ветер. Порой меня охватывает ужасная тоска, и мне кажется, что я никогда не выберусь отсюда.

Иногда я сижу у мельничного ручья. Здесь мне нравится больше всего.

Сижу и смотрю на спокойно текущую воду, по ней плывет то листок, то коряга, а то совсем ничего, только смутные отражения.

Во время наших переходов нам повсюду встречались канавы с водой. Не знаю, почему эти вырытые человеческими руками канавы с тихой, спокойной водой так меня волновали. Ничто не вспоминалось мне потом, в мирные дни, так четко, как эти канавы. Я шел вдоль них с винтовкой в руках, и мне было не по себе. Они вызывали у меня тревогу. Казалось, они пробуждали во мне какие-то забытые стремления. Они меня к чему-то призывали. Я прислушивался к вечному, несмолкающему журчанию воды, и наверняка возле какого-нибудь оросительного канала у меня появилась сначала смутная, а потом все более четкая мысль о дезертирстве.

Джуви вчера издох. Настоящее горе. Для всех. У мельника красные глаза. Похоже, он плакал.

Тишина. Листья желтеют. Утром над нашими головами высоко в небе пролетели сотни самолетов. Курс они держали на северо-восток.

Кто знает, из каких краев они прилетели и куда направлялись. Наверняка будут где-то бомбить. Небо открыто со всех сторон. Совершенно открыто.